– А хочешь на мою? – предложил Стасов.

– Твоя – это твоя. Не тот интерес. А ты-то на какие шиши купил?

– Подарок. Шурин из города подарил. Я даже цену точно запомнил. Потому что шурин чек в упаковку вложил. Ну, чтобы я точно знал, на сколько рублей мне уважение оказали. Тысяча пятьсот восемьдесят!

Хали-Гали присвистнул:

– Хорошо живет твой свояк! Тыща пятьсот восемьдесят!

Хали-Гали еще некоторое время рассматривал удочку, выспрашивал, что ловится, как ловится, надежная ли. И, охваченный какой-то мыслью, поспешил домой.

Он поспешил домой, а через полчаса вышел оттуда, одетый в новый пиджак (то есть пиджаку лет пятнадцать, но надеван всего несколько раз, поэтому и новый). В карман пиджака, завернутые в облигацию 1958 года, были уложены тысяча пятьсот тридцать рублей: все сбережения старика. То есть полсотни на удочку не хватало, но Хали-Гали знал, где их взять.

Он пошел к Сурикову, который, на счастье, случился дома, возился во дворе.

– Василий, не серчай, но мне деньги нужны.

– Мне тоже нужны, – вздохнул Суриков.

– Но я-то тебе не должен, а ты у меня полгода как пятьдесят рублей взял.

Суриков расстроился:

– Вот, ё! Хорошо, что напомнил! Ты подожди недельку, ни копейки нет, я серьезно. У Натальи чего-то там имеется, но она не даст.

Хали-Гали не терпелось:

– А если я ей объясню, что ты должен?

– Орать на меня начнет. Да и не поверит, подумает – на выпивку берем.

Суриков подумал. И вспомнил:

– Слушай! Мне же Сашка Мурзин должен – не пятьдесят, а целых семьдесят! Пошли!

Но и у Мурзина не оказалось денег.

– Мужики, я бы рад, но сам в долгах!

– А перезанять у кого-нибудь? – подсказал Хали-Гали.

– Кто мне даст?

– Клавдия-продавщица даст, она к тебе нормально относится, ты же ей машинку швейную задаром починил, сам хвастался.

– Натурой даст, в смысле – водкой. А так нет, – со знанием дела сказал Мурзин.

Хали-Гали тут же придумал:

– А давай водкой возьмем! Возьмем – и продадим кому-нибудь. За бутылку как раз пятьдесят дадут.

– Он мне семьдесят должен, – уточнил Суриков.

– Двадцать потом получишь! – обнадежил его Хали-Гали. – Тебе не к спеху, а мне прямо сегодня надо.

А разговор этот, надо заметить, состоялся на территории винзавода, где Мурзин чинил электромотор. Лев Ильич увидел беспорядок, подошел:

– Это что тут такое? На троих соображаете?

Мурзин не любил несправедливых обвинений:

– Извините, Лев Ильич, но вы оторвались от народной жизни! На троих давно никто не соображает. На троих откуда пошло? Я еще помню: водка три шестьдесят две стоила. Трое по рублю, ну и у кого-то еще мелочь есть. Вот и на троих.

– Три шестьдесят две она стоила после! – поправил Хали-Гвали. – А до этого два восемьдесят семь. По рублю, правильно, а на сдачу – плавленый сырок!

– Размечтались, я смотрю! – уличил Лев Ильич. – Марш отсюда все!

Что ж, мужики переглянулись и пошли прочь. В том числе обиженный Мурзин.

– Мурзин! – окликнул Шаров. – Александр! Тебя это не касается! Работай давай!

– Вы сказали все, Лев Ильич.

– Не придуривайся! Я тебя в виду не имел!

– Именно что не имели в виду! – окончательно оскорбился Мурзин. – И я не придуриваюсь, а веду образ жизни! И попрошу не кричать!

С этими словами он ушел, ведя за собой Хали-Гали и Сурикова, а Шаров-старший возмущенно сказал присутствовавшему при этой сцене технологу Гевор-кяну:

– Вот как с такими людьми работать, Роберт Степанович? Когда такое отношение?

– Если это вопрос, могу ответить, – философски сказал Геворкян. – Чтобы люди уважали производство, они должны уважать продукт! Мы гоним такой продукт, который уважать нельзя, это не вино, а отрава! А вот если бы мы производили тот же кальвадос!.. – Геворкян сложил пальцы щепоткой. – Там один запах облагораживает!

– Рано об этом думать! – хмуро сказал Лев Ильич. – Вот на ноги встанем, тогда.