Тем не менее, кузница всегда притягивает к себе людей, и всякий раз, приходя понаблюдать за работой Пурана Сингха, я находила рядом других любопытных. Пуран Сингх работал со сверхчеловеческой скоростью, словно сама его жизнь зависела от того, закончит ли он ту или иную работу в течение максимум пяти минут. Он прыгал вокруг горна, резким птичьим голосом отдавал приказания двоим подручным-кикуйю и напоминал подпаленного грешника или влюбленного свою адскую работу черта.

Однако никаким чертом Пуран Сингх не был: при погашенном кузнечном горне ему была присуща крайняя степень робости и почти девичьи манеры. На ферме он играл роль не только кузнеца, но и мастера на все руки: плотника, шорника, столяра Он сколотил собственными руками не один фургон. Однако больше всего ему нравилось работать в кузнице, и наблюдать за тем, как он обивает колесо, было сущим удовольствием.

У Пурана Сингха была способность к мошенническому перевоплощению: полностью одетый, в белом тюрбане, он со своей пышной черной бородой выглядел осанистым мужем; зато у горна, голый по пояс, он делался тонок, как былинка, и, как это часто бывает с индусами, походил фигуркой на песочные часы.

Мне нравилась кузница Пурана Сингха. У кикуйю он тоже пользовался популярностью. Тому было две причины. Во-первых, их влекло к кузнице само железо — самый захватывающий материал, пленяющий воображение. Плуг, меч, пушка и колесо — символы человеческой цивилизации и победы над природой — доступны даже дикарскому разумению, а Пуран Сингх ковал железо.

Во-вторых, кузница приманивала африканцев своим пением. Звонкая ритмичная монотонность кузнечного молота обладает мистической силой. В ней слышна мужественность, от которой тает женское сердце, она прямолинейна и говорит только правду, ничего, кроме правды. Иногда эта музыка начинает звучать очень откровенно. Она необыкновенно сильна и жизнерадостна, она пленяет и подчиняет вас, превращая в актеров хорошего спектакля. Африканцы, обожающие ритмичность, собираясь у Пурана Сингха, чувствовали себя полностью раскованными (простите мне этот маленький каламбур). Согласно древнему нордическому закону, речи, произнесенные у горна, не могут ставиться человеку в вину. В Африке кузница точно так же развязывала людям языки, и беседа текла здесь свободнее, чем в любом другом месте под вдохновляющую песню молота расцветали самые смелые фантазии.

Пуран Сингх проработал у меня много лет в роли хорошо оплачиваемого специалиста. Заработок сильно превышал его потребности, ибо он был аскетом чистой воды. Он не ел мяса, не пил, не курил, не играл в азартные игры, подолгу носил старую вытертую одежду. Деньги он посылал в Индию, на обучение своих детей. Однажды из Бомбея приехал повидаться с отцом его низкорослый молчаливый сын — Делип Сингх. Он полностью утратил связь с металлом: единственным железным предметом, который я видела у него в руках, была авторучка. Мифические достоинства не передаются по наследству.

Однако сам Пуран Сингх, священнодействующий у горна, оставался легендарной личностью все годы, что прожил на ферме, и, надеюсь, до конца своей жизни. Это был прокаленный, прожаренный слуга богов, стихийный дух. В его кузнице молот пел ту песнь, которую хотелось услышать вам, словно там у вашего сердца прорезывался голос. Лично мне молот напевал мелодию, на которую ложился один древнегреческий поэтический текст, так переведенный моим другом:

Когда я по заданию властей проводила караваны через резервацию маасаи, случилось нечто странное, повторения чего мне потом уже не доводилось лицезреть. Дело было в середине дня, когда мы ехали в высокой траве.

В Африке воздух играет гораздо большую роль в пейзаже, чем в Европе: он полон причудливых виражей, отчасти именно он — арена всех здешних событий. В полдень воздух колеблется, как скрипичная струна, слоями поднимает высоко в небо траву, деревья и холмы и творит в сухой траве серебристые водные зеркала. Мы плыли в живом прокаленном воздухе. Я, вопреки обыкновению, далеко обогнала фургоны; со мной были только Фарах, мой пес Даск и мальчишка, присматривавший за Даском. Мы помалкивали, потому что в такое пекло не до разговоров. Внезапно весь горизонт пришел в движение: эти волны были вызваны уже не колебаниями нагретого воздуха, а, по всей видимости, перешедшим в галоп стадом антилоп, помещавшимся до того в правом углу пейзажа, а теперь бросившимся наискосок.

— Посмотри, сколько гну! — сказала я Фараху.

Но уже через несколько минут я не была уверена, что это всего лишь гну. Я попыталась воспользоваться биноклем, но в разгар дня этот прибор практически бесполезен.

— Как ты думаешь, это гну? — спросила я Фараха.

Даск сделал стойку на стадо, навострив уши и провожая животных острым взглядом. Я часто пускала его в саванне вдогонку за газелями, однако в такую жару предпочла поберечь его и велела мальчишке взять его на поводок. Но было поздно: Даск взвыл и совершил такой прыжок, что мальчишка не устоял на ногах. Мне самой пришлось схватиться за поводок и удерживать пса что было мочи. Глядя на стадо, я снова спросила у Фараха:

— Что это такое?

В саванне очень трудно правильно определить расстояние. Причина и в дрожании воздуха, и в монотонности пейзажа, и в форме одиночных колючих деревьев, которые издали ничем не отличаются от могучих лесных великанов, хотя на самом деле имеют высоту не больше двенадцати футов, так что за ними даже не могут прятаться жирафы. Размер животных, перемещающихся в отдалении, совершенно невозможно определить правильно: в полдень в порядке вещей принять шакала за большую антилопу канну или страуса — за буйвола.