Ханна вспомнила плохое лето своих собственных переживаний, когда она была в таком же ужасном состоянии: ее одолевали сны настолько реальные, подробные и приземленные, сны, которые слишком точно подражали мрачному, приземленному ритму ее каждодневного существования. Ханна потеряла способность отличать часы, когда она бодрствовала, от тех часов, когда спала. Даже теперь в ее жизни случались события, насчет которых она была не уверена, реальность это или игра воображения.

Мэри вздохнула:

– Способность Эрнеста отличать реальное вокруг него становилась все слабее. Дошло до того, что даже такая простая вещь, как телевизор, творила странные шутки с его травмированным рассудком. Как-то я с удовольствием смотрела «Макбета» и вдруг внезапно заметила, что Папа вовсе не поглощен постановкой, а скорее сильно напуган. Папа был вполне безумен, но не сумасшедший, и это самый худший вариант. – Мэри сжала руку в кулачок. – Я начинаю сама такое же переживать.

Тогда, когда он еще был способен это сделать сам.

Ханна никак не могла выкинуть из головы этих слов последней жены Папы. Рассказ Мэри о более ранней, неудачной попытке самоубийства Папы все звучал в ее голове. Ханна сказала:

– Второе июля шестьдесят первого года. Когда вы спустились вниз по ступенькам, Папа еще не был мертв, как вы всем много раз говорили, да, Мэри? – Задавая вопрос, Ханна протянула руку и затаила дыхание.

Мэри, дрожа, схватила ее руку и сжала. Гектор курил сигарету и наблюдал за Ханной, сощурив голубые глаза.

– Нет. – Старая женщина зарыдала. – Нет, да простит меня Господь. Он не был. Он еще не был мертвым.

– Что делал Папа, когда вы нашли его внизу, Мэри?

– Он сидел в холле со своим ружьем – он прижимал к себе незаряженное ружье и раскачивался взад-вперед. Он плакал, его руки тряслись так сильно, что он не мог зарядить ружье. Он уже был не в состоянии зарядить собственное проклятое ружье – так тряслись у него руки. Он все время ронял патроны. Он не мог вставить их в магазин, как ни старался.

Гектор глубоко вздохнул:

– И что сделала ты?

Мэри сильнее сжала руку Ханны:

– Я заговорила с ним как последняя дура. Говорила, говорила, говорила. Говорила ни о чем.Болтала о Париже, куда снова можно поехать. И Африке. И Испании. Говорила о новых местах, которые ни один из нас не видел, но стоит попытаться. Аляску или Австралию, Шотландию или Уэльс.

Ханна поморщилась при упоминании ее родины:

– И что сказал Папа?

– Он печально улыбнулся, вытер глаза распухшими пальцами, затем полез в карман и протянул записку, которую написал мне. Я дважды ее перечитала, все время сжимая его руку. Он все написал, говорить было уже не о чем. Я понимала, насколько он несчастен. Я знала, что для него все кончено, и было бы жестоко заставлять его жить только ради того, чтобы он был жив.

Мэри пригладила волосы Ханны, и Ханна положила голову на колени старухи.

– Мне так вас жаль, – сказала она. – Нести такой груз.

Мэри улыбнулась и погладила Ханну по светлым волосам:

– Господь посылает только такой груз, какой ты сможешь нести. Оно и должно было так произойти, ты ведь понимаешь? Что было жестоко отказывать Папе в том, чего он жаждал? Ты теперь видишь, как все случилось?

Ханна поколебалась, потом сказала:

– Вижу.

– Мы оба знали, что все кончено, – продолжила Мэри. – Но Папа не мог убить себя сам.Значит, тут нет моей вины, разве не понятно? Ты же понимаешь, что я не виновата, дочка? Пожалуйста… ты должна понять, что не моя вина, что Папа умер. Он меня попросил. На самом деле он сделал все сам, если взглянуть на это под определенным углом. Ты ведь понимаешь, верно? – Она перевела взгляд с Ханны на Гектора: – Это не была моявина.

Ханна услышала, как сорвался ее голос.

– Значит, вы… помогли Папе? Так?

Мэри уже рыдала, ее худенькие плечи вздымались, дыхание стало прерывистым. Она склонилась вперед, все еще держась за Ханну. Ханна чувствовала, как слезы Мэри капают ей на шею.

– Вы помогли Папе, Мэри?

– Да, да. Помогла.

– Пожалуйста, расскажите как именно.

– Но ты меня не винишь?

– Клянусь вам, я вас не виню. Вы не виноваты. Никто не виноват, кроме самого Папы. Может быть, даже и он не виноват. Вы правильно сделали, что помогли ему. – Ханна почувствовала, что ее начала бить нервная дрожь. – Только… мне нужно знать, как это произошло, чтобы мы никогда больше об этом не говорили.

Вдова кивнула:

– Он… он стал умолять меня помочь. Я пыталась спорить, а он продолжал молить, не сводя с меня своих печальных, пустых карих глаз. И я вложила патроны в магазин и вернула ему ружье. Он обнял меня, поцеловал и попытался выстрелить в себя, но руки у него так дрожали, что он с трудом удерживал ружье. Казалось, что они так ослабели, что он мог его уронить. Тогда он поставил приклад на пол и прижал свой бедный лоб к дулу. Но он не мог дотянуться до курка своими дрожащими пальцами.