Вторая граната ударила близко, и Суздальцев ее не увидел. Только испытал раскручивающий страшный удар в носовую часть, от которого сквозь сталь прошла судорога, и машина, взревев от боли, стала поворачиваться, словно пыталась убежать. Уткнулась острым углом в стену продолжая крутить пустыми, без гусениц, катками. Корма уткнулась в стену, противоположного дома, и машина закрыла проход, продолжая содрогаться.

– Водитель, из люка! Достагир, с брони! Они ее начнут добивать!

Все трое, окруженные бисером трас, скатились на землю. Подбитая машина царапала кормой стену, лишенные гусеницы катки бессмысленно крутились, а гусеничная лента плоско лежала в пыли. Суздальцев увидел близкую мечеть, и через несколько домов – удаленные синие ворота, плоско вмурованные в дувал. Их желанную синеву. Их близкую доступность. Их мучительное притяжение.

Майор Конь с солдатами продрались между кормой и стеной.

– Вперед! Вперед! – рыком и выстрелами Конь подгонял солдат, с одной руки посылал веер очередей в бойницы, подавляя стрельбу. Солдаты разделились. Прижимались к стенам, мелко перебирая ногами, стреляя по верху стен, проводя на сухой глине дымные дорожки. Суздальцев, чуть отстав, видел, как Маркиз, расстреляв рожок, хотел вставить новый, уронил, и рожок блестел на дороге. Маркиз рывками извлекал из «лифчика» новый рожок, вгоняя его в автомат.

– По дыркам бей, закупоривай! – Конь, без кепки, с лысым черепом, набрякшими венами, упорно рвался вперед, туда, где были ворота, – их маслянистая синева, вмурованная поперечная балка и двойные закрытые створки. Мечеть была близка, безветренно свисал зеленый флаг. Ворота, желанные, доступные, приближались. Сзади Пятаков руководил эвакуацией подбитой машины. Ее остановили, прицепили за корму трос с чекой, потянули. В прогал просачивались другие солдаты, спеша поддержать головную группу.

– Вперед! Вперед!

Улица, полная солнца, затуманилась, словно ее закрыли стеклом. Так густо летели пули и мерцали выбитые из стен песчинки. Солдаты присели, перестали стрелять. Вжимались в стену, норовили повернуть обратно.

– Куда, чмо! Сука! – крикнул Конь, пиная Маркиза, который, повернувшись на пятке, вжав голову, начинал отступать. – Вперед, чмо!

Пуля ударила Маркиза в горло, разрывая артерию, и казалось, на его шее повязали пионерский галстук. Он падал, а Конь продолжал его бить ногой, повторяя:

– Вперед!

Маркиз упал на руки товарищей. Они дружно стали его оттаскивать, боялись от него отцепиться, ибо убитый позволял им покинуть адское место.

Конь отступал вместе с ними, огрызался огнем, а вместе с ним отступали, удалялись, скрывались за поворотом синие ворота в стене. Мечеть еще была видна, и на ней зеленел тусклый флаг.

Они покинули Деванчу, тянули по городу подбитую машину, чувствуя угрюмые взгляды толпы. Маркиз лежал на днище «бээмпэ», и Суздальцев смотрел на его тонкую переносицу, серые брови и нежные голубые глаза, в которых накануне витали монгольские пагоды и летели в сопках кукушки.

Они вернулись в расположение полка. Боевую машину с разбитым катком и висящей на борту гусеницей отбуксировали в парк. Маркиза с открытыми, полными слез глазами унесли на носилках в морг. Суздальцев в комнате содрал с себя измызганное тряпье, остался в одних шароварах, снял с плеча кобуру, швырнул ее на кровать. Майор Конь, голый по пояс, шумно пил воду из горлышка чайника. Вода текла по губам, по косматой груди, на которой выступила бусина крови от крохотного, впившегося осколка. Суздальцев с отвращением смотрел на хлюпающие губы майора, на голый череп, на синие воловьи глаза. Поражение, которое они потерпели, было сокрушительным и необратимым. Ракеты, если они находились в доме, уже заворачивались в белые холсты, и проворные люди в чувяках тащили их в безопасное место, как муравьи перетаскивают свои яички из потревоженного гнезда.

– Разведчики называются! Чмо! – Конь отшвырнул чайник и стал перед зеркалом выдавливать из-под кожи стальную занозу. – Пятаков, уебище, вместо солдат детский сад нам подсунул. Сам за броню сховался. Мне, что ли, его сосунков в атаку водить?

– Ты бил его ногой, – глухо произнес Суздальцев, стараясь не смотреть на мясистое, оплывающее жирком тело майора. – Он падал, а ты его бил ногой.

– А ему уже было не больно, – хмыкнул Конь, разглядывая на свет мерцавшую искру стали.

– Ты бил его ногой, когда он был убит. – Суздальцев ненавидел майора, и чтобы ненависть не уменьшалась, а сильнее душила, вспоминал Маркиза, оседающего у стены, красный галстук у него на шее, и майора, ударяющего ногой убитого.

– Ты о чем, подполковник? Ты думай о том, что ракеты просрали. И откуда их будем теперь выковыривать? На мне эти гребаные ракеты висят? Они на тебе висят, подполковник. С тебя будут погоны снимать. А добудешь, тебе будут на погонах дырки сверлить. А мое дело тебе поздравлять с очередным званием и орденом.

– Ты не должен был посылать людей на верную смерть. Без брони атака была бессмысленна. Тебе нужны были не ракеты, а смерть. Ты хотел, чтобы убили солдат. Ты не можешь без крови. Ты садист. Ты любишь пытать. Ты любишь доставлять человеку мучение, а потом его убивать. Сбрасывать с вертолета. Жечь электрическим током. Бить ногой умирающего. Ты садист и сволочь, майор!