В ту же секунду, будто вновь забыв обо мне, он опять взобрался на стол, скрючился над ноутбуком и стал сосредоточенно щелкать по клавиатуре указательным пальцем правой руки:

– Ага! Вот так, вот так! А мы им – хоп, и не дадимся. Ха-ха-ха! Не-е-т уж. Мы первые застолбили этот участочек, он наш, наш… А это… Ух ты! – Анзорин вдруг резко отшатнулся от экрана ноутбука – так, что едва не упал со стола.

– Ах вот оно что… – изумленно бормотал он с выпученными глазами, и качая головой, словно изумляясь чему-то. – Оказывается, идея-то спасения солнца – твоя, твоя… – Анзорин пристально вглядывался в ноутбук, словно увидел что-то важное внутри экрана. – Твоя идеища-то, твоя! Ух, твоя… Ну, монстр… Ах, голова! Знаешь, я… я ведь надежный партнер, очень надежный, сверхнадежный партнер! Я бы хотел быть твоим… Слушай, возьми меня на работу! А? Ну пожалуйста! – разговаривал он с экраном. – Возьми для начала ну хотя бы на какую-то низенькую должность… Я готов даже бумажки на твоем столе разбирать и складывать, только… я на все… я… – лицо Анзорина исказилось в мучительном экстазе.

У меня похолодели уши, подбородок, грудь. Медленно отойдя от него, я швырнул пистолет в стену напротив – там тотчас же что-то разбилось и зазвенело осколками.

Анзорин не шелохнулся. Он сидел на столе, скрючившись в три погибели над маленьким ноутбуком, и его расширенные глаза и рваную улыбку освещали сполохи огней компьютерного экрана.

Выйдя из кабинета, я встретился с бледным взглядом смотревшей на меня секретарши. Пустой стакан из-под виски валялся на полу. Девушка смотрела на меня так, что казалось, сейчас мы убиваем кого-то вдвоем взглядами. В три шага я подошел к ней, перегнулся через стол, схватил за худые плечи и выдернул из-за стола, словно овощ. Она была легкой, только платье мешало – тяжелое и длинное, словно старинная гардина. Я комкал это платье и заворачивал его вверх, а она только тонко дрожала, глядя на меня ледяными глазами. Грязно, глинисто я вошел в нее, и комкал, и мял, возя, словно живую куклу, по гладкому секретарскому столу, с которого свалился компьютер вместе с клавиатурой, и падало и разбивалось что-то еще и еще. Наконец из меня хлынул поток грязного селя, который, забурлив, заполнил ее всю и выплеснулся через все ее отверстия. Выдернув себя из селя, почти не застегнувшись, как зверь, все еще рыча, стуча ногами, я пошел вон. В зеркале успел увидеть, как секретарша поднимает обе руки, зажимает ими уши, а затем зажмуривает и глаза.

Почти бегом я спустился вниз, пролетел мимо испуганно глянувшего на меня менеджера авиакомпании и очутился на улице.

«Передаем экстренный выпуск новостей. Принято решение закрыть с завтрашнего дня специальные коммерческие авиарейсы. Все полеты будут осуществляться теперь только по мере необходимости самолетами МЧС, а также военной и правительственной авиацией Российской Федерации…»

Когда я пришел домой, Лиза спала, завернувшись, как в кокон, сразу в три одеяла.

Я стоял над ней и размышлял, будить ли ее. Самолет улетает через три часа. Наконец Лиза сама открыла глаза. Посмотрела на меня и проговорила хриплым шепотом:

– Саша, я хочу тебе сказать…

– Подожди, не надо. Лучше я скажу.

– Что-то случилось?

– Да. Я… не люблю тебя. Но это не важно. Я сейчас улетаю. Если хочешь, можешь со мной.

– Хорошо… пусть будет так… Как тебе, – сказала она, и я заметил, что у нее задрожал кончик левого века.

– Ты слышала, что я?..

– Конечно. Ты хочешь, чтобы я полетела?

– Не знаю.

– Тогда я лечу. – Лиза отбросила одеяла и с трудом поднялась. – Когда?

– Через три часа. Одевайся вот в это… – я бросил на пол вещи, которые принес из туристического магазина. В этот магазин я зашел по пути домой, там можно было, как и везде, взять просто так меховые куртки, альпинистские брюки, шапки, унты.

За окном ночь. Салон «Боинга-747» почти пуст. Из пассажиров только мы с Лизой, одинокая старушка, мужчина лет пятидесяти, беспрестанно целующиеся парень с девушкой. Земля, над которой летит наш самолет, погружается в нечто подобное холодному летаргическому сну. Над руинами Ирака, где никто уже не воевал, бродили закутанные в тряпье люди и часто смотрели в небо, откуда шел снег. Впервые в жизни ударили морозы и на островном государстве Кирибати. При температуре –1 половина населения Кирибати заболела простудными заболеваниями, а несколько десятков человек умерли. Люди зачарованно смотрели на легкий пушистый снег, который таял, падая в океан. Смотрели на снег и вылезшие на песчаный берег морские черепахи. Было очень молчаливо по всей земле. Затихли военные конфликты, люди впадали в анабиоз – как бывает с хамелеонами, которые, сидя на закате на теплых камнях, замирают, впитывая в себя остатки дневного света.

Когда мы прилетели в Иркутск, там была ночь. Температурное табло показывало, что на улице сейчас –50 °C. Мы вышли из здания иркутского аэропорта и сразу же стало темно – в городе погас электрический свет. Через несколько минут некоторые здания частично осветились, а многие так и остались во тьме.

Мы шли вдоль проезжей части, останавливались, я поднимал, голосуя, руку. Ни одна из редко проносившихся мимо машин не останавливалась. Начали замерзать ноги, нос. Может, вернуться в аэропорт, отогреться? Но ведь там нет света, и может быть, и тепла… Наконец возле нас затормозила темно-бежевая битая «пятерка».

– Чего надо? – спросили.

– До Байкала.

– Э-э… далеко, очень далеко…

– Довези, заплачу любые деньги.

– Какие любые?

– Ну, долларов пятьсот, в рублях…

– Э, дорогой, копейки это!

– Сколько же ты хочешь?

– Слушай, а купи машину! Сам на ней и доедешь, – засмеялись в салоне.

– Эту? Хорошо. Сколько?

– Миллион.

– Рублей?

– Рублей, рублей… – смеялись, – рубль сейчас самая крепкая валюта в мире.

Я вытащил из карманов несколько охапок денег.

– Вот все, что есть. Тут много. Может, и не миллион, но, согласись, много.

Те, кто сидел в машине, видимо, не ожидали такой реакции. Двое мужчин в тулупах вылезли, взяли в руки деньги, стали, освещая фонариком, их смотреть.

– Слушай, не фальшивые, а? Где взял, а?

– В банке. Слушай, если продаешь, то продавай, тут тысяч шестьсот, семьсот будет.

– Берем, – сказал один из них.

Я и Лиза сели в машину.