Я вынул камеру, стараясь не попадать в поле зрения объектива. Внимательно оглядел устройство, нашел нужные кнопки. Конечно, это не простой «камкордер», которым могут снимать даже дети и дегенераты, но в принципе ничего сложного нет. Я включил камеру и осторожно навел объектив на пятиэтажку. Нашел в видоискателе крыльцо.

— Что, уже колбасит? — снова влез Серега.

Я посмотрел на него, пытаясь понять: он уже окончательно пьян и не соображает, что мы делаем, либо он меня просто подначивает?

— Отстань! — бросил я и повернулся к дому.

Скоро из подъезда выйдет Червяков. Он поедет в казино проигрывать выручку своих магазинов. Он никогда не нарушает устоявшийся за много лет график: позднее пробуждение, офис, переговоры, склад, поставки, домашний ужин и казино до трех часов утра. Затем немного сна в обнимку с любимой женой и с утра снова по тому же кругу.

Жирная сволочь. А не взять ли мне твое лицо крупным планом?

— Я пы-примерно представляю, что ты чувствуешь, — вставил Косилов. Он тянул сигаретку, прислонившись к окну. На губах его все еще играла улыбка, но в голосе появилось что-то демоническое. — Тебе кажется, что ты играешь, дурачишься, и сейчас ты, конечно, развернешь мы-машину и уедешь отсюда, к чертовой матери. Но на самом деле тебе хочется попробовать. Хочется, да?

Я молчал. Сукин сын попал в десятку, руки и ноги у меня просто плясали от возбуждения.

— Знаю, что хочется. У меня тоже все зудело пару раз, когда я уже понимал, что могу это делать, но…

Он умолк. Эта скотина, закончившая тот же факультет, что и я, прекрасно знала, как давить на психику.

— Но?.. — заглотил я его крючок.

— …но гы… гы-гы… — Он аж вспотел.

— Твою мать, Цицерон!..

— …Гырех на душу брать не стал… Фу, блин. И ты не станешь, потому что ты человек хороший. Сейчас ты посидишь, помастурбируешь с этой штукой, а потом засунешь ее в сумку, развернешь машину и укатишь домой. А завтра начнешь обзванивать знакомых, которые могут одолжить тебе денег, а потом ты пойдешь в банк за экспресс-кредитом, чтобы честно отдать свой долг милейшему парню Максиму Червякову. Ну ты же умница!

— В банке меня пошлют. Кредитная история дерьмовая.

Я посмотрел на часы. Через несколько минут ожидается появление моего героя в секторе обстрела видеокамеры. Признаться, я чувствовал себя в некотором смысле идиотом (впрочем, чего там «в некотором смысле» — полным придурком я себя чувствовал!). Поверил в страшные сказки приятеля, который от спермотоксикоза совсем сошел с ума, а теперь сижу вот в засаде, как казак-разбойник, и готовлюсь стрелять из «Панасоника».

Я хмыкнул.

Червяк появился на крыльце секунд через двадцать. Не сходя со ступенек, нажал на кнопку брелока, открывающую замки джипа, посмотрел на небо. Очевидно, кто-то позвонил ему, потому что он тут же вынул из кармана телефон и приложил его к уху. Начал кивать и что-то гневно выговаривать.

— Да-а, блин, — протянул Серега.

Я на секунду обернулся к нему. На лице Сергея блуждала все та же улыбка Винни Пуха, но она не могла меня обмануть, я был уверен, что Косилов напрягся…

…Слушай, Миш, ты в детстве воровал яблоки? Тебя ловили?.. Ощущения свои помнишь, когда убегал от хозяина сада? Вот то-то и оно. Мы с Серегой как будто только что обчистили садовый домик, а теперь прятались в канаве и боялись вздохнуть…

Короче, я включил запись. Таймер в видоискателе камеры начал отсчитывать секунды. Я сразу нажал кнопку наезда, и Червяк в кадре стал плавно увеличиваться в размерах. Я приблизил его максимально и смог увидеть недельную щетину на подбородке и царапину на мочке уха. Макс лоснился и обильно потел — еще пару лет сытой жизни, и сердце откажется прокачивать этот огромный кусок теста.

Червяк прекратил разговор, сел в машину и завел двигатель. Съемка продолжалась. Я выключил камеру, только когда джип моего кредитора скрылся за углом. Бросив «Панасоник» обратно в сумку, я первым делом обернулся к Сереге. На лице у моего друга застыла какая-то странная гримаса — не то ужаса, не то благоговения.

Я почему-то вспомнил фразу, произнесенную персонажем Кевина Спейси в «Красоте по-американски»: «Кажется, ты только что стал моим кумиром».

— Вавилов, псих, отвези меня да-да-мой, — выдавил Серега… и начал смеяться.

Я смахнул пот со лба и, кажется, тоже хихикнул.

Жена Светка уже легла, повернувшись спиной к моей половине кровати. Я стоял в проеме двери спальни и долго смотрел на нее. Спит или нет? Пожалуй, притворяется, потому что не проснуться от скрипа нашей входной калитки невозможно. Тем более человеку с таким чутким сном, как у нее.

— Света, ты спишь? — спросил я тихо.

Никакой реакции.

— Свет!

Тишина. Только тюлевая занавеска дрогнула от сквозняка.

Иногда, когда я вижу ее спящей — такой забавной, губастенькой, помятой, — во мне что-то эдакое просыпается. Я начинаю думать, что все-таки можно всю жизнь любить одну женщину и испытывать к ней определенный интерес. Можно. Но такие моменты коротки, до слез коротки.

Я выключил свет в коридоре, оставив спальню во тьме, и отправился принимать душ. Там я возился минут пятнадцать — никак не хотел выползать из-под теплых струй. Когда закончил и выходил из ванной, вытирая голову полотенцем, увидел в темноте спальни два глаза.

Я чуть не заорал!

Светка, натянув одеяло до подбородка, смотрела на меня с ненавистью… и печалью.

Утром мы с ней не разговаривали. Я плохо спал этой ночью, до четырех часов ворочаясь на диване в своем кабинете, а Светка, судя по выражению лица, отдохнула как следует (мне тогда даже в голову не пришло, что она не видела меня почти двое суток и сильно перенервничала). Она не смотрела на меня, молча сидела напротив и небрежно поглощала бутерброды. Даже на мое будничное «привет» она никак не отреагировала.