— Настало время вырвать из их рук Мусю, сестрину дочь.

Один врач из губернского города дал ей лекарство от астмы, и теперь она могла не бояться, что от резкого движения у нее снова начнется приступ удушья; и все же она никак не могла придумать, как подступиться к этому делу. Но вот до нее дошли слухи, что сын Биньямина-Лейба, того самого Биньямина-Лейба, что жил через забор от ее шурина, — сын его Нахум вернулся из города и хочет себе в жены дочку сестры.

Нахум был парень крепкий, толковый и серьезный. В губернском городе он обучился неплохому ремеслу — фотографии. Но отец его был в ссоре с соседями, с рыжими, и боязно было, как бы те не вмешались.

Чтобы не вышло каких-нибудь недоразумений, тетя Йохевед решила забрать племянницу из этого дома.

Из старых нарядов покойной сестры она соорудила юбку в складку и короткий жакет, а еще уговорила родственника, откупщика из Зеблица, заезжавшего в местечко по базарным дням, пригласить девчонку в гости.

На окраине местечка тетя Йохевед вручила ему сверток с одеждой и новые ботинки, а через пару дней сама приехала в Зеблиц вместе с Нахумом. И всю дорогу чувствовала, как легко ей дышится — то ли от запаха сосен, то ли от беседы с молодым человеком, который, чем дальше ехали, тем больше выказывал рассудительности и добродушия.

Откупщица была женщина прижимистая, поэтому тетка захватила с собой из дому медовый пирог и связку яичных баранок, чтобы той не пришлось тратиться на угощение, а после чая отослала молодых людей погулять в лесок и долго, терпеливо беседовала с ворчливой хозяйкой. А когда те двое вернулись, девочку уже ни о чем не надо было спрашивать. Все было ясно, все можно было увидеть по краске, залившей ее лицо, по грустному взгляду, брошенному на гостя, когда тот стал прощаться.

В соседнем местечке как раз освободилось место фотографа; тетя Йохевед велела молодому человеку не зевать, а своего супруга, как только тот вернулся из деревни, сразу же отправила к зятю — поговорить о приданом. Уж верно, муж покойной сестры не будет в обиде, узнав, что дочка пристроена и что жених — молодой человек отменных душевных качеств, да к тому же в руках у него ремесло, при котором можно жить безбедно.

Но в доме из-за сватовства поднялась целая буря — рыжие не желали родниться с ненавистным соседом, а мачеха к тому же была вне себя от злости, не желая смириться с тем, что падчерица уходит и не вернется. Ведь нанятые служанки изводят даром пропасть керосина и масла, никогда не умеют толком приправить кушанье и вечно подают на стол нечищенный, закопченный самовар. Как только мог почтенный откупщик сыграть с ней такую шутку — пригласить девчонку в гости, зная, что собирается выкрасть ее из дома!

Слабохарактерный супруг, когда она совсем допекла его упреками, оделся и уехал в губернский город, будто бы по торговым делам.

А у тети Йохевед уже готова была большая часть нарядов и белья для приданого. Почти все было переделано из платьев покойной сестры, которые в свое время тоже шили здесь, у нее в доме. На девочкино счастье мода как раз вернулась, так что и перешивать пришлось немного. Грустные воспоминания одолевали тетю Йохевед, когда она глядела на эти старые платья. Но тетка не позволяла себе предаваться воспоминаниям — это могло вредно сказаться на ее астме.

Свадьбу положили сыграть в доме у откупщика, и чтобы не затруднять родственницу, тетя Йохевед все кушанья приготовила у себя на кухне и привезла вместе с приданым; пока собирались гости, она успела накрыть на стол, помогла невесте одеться и с бьющимся сердцем повела ее под свадебный балдахин. И только потом, усаживая невесту в коляску, прижалась к ней и наконец заплакала, горячо и от чистого сердца, уже ничего не боясь и не опасаясь.

По половицам маленького деревянного домика в местечке Камиловка, куда ее привезли после свадьбы, молодая первое время ступала осторожно, как во сне.

Еще не смолкли в ее ушах шум и гомон мачехиного дома, злобные попреки и презрительные окрики — и вдруг словно волшебная сила перенесла ее на тихий луг, где были покой, доброта и любовь.

Изумленно вслушивалась она в ласковый негромкий голос Нахума, встречала нежное и твердое пожатие его руки. Когда он смотрел на нее, из его глаз словно тянулись к ней нити света, и она, выросшая в холодном доме, нежилась в этих лучах, как в солнечном сиянье.

Когда-то, в детстве, она привязалась к старенькой Хае-Рише, в наивной жажде ласки и любви прижималась к доброй корове Мульке — и вот наконец пила любовь полной чашей.

В конце лета, через год после свадьбы, родился сын. Тетя Йохевед обещала приехать, но почему-то задержалась, и Муся осталась на попечении одной только служанки Зоси. Но ей и не надо было никакой помощи, она чувствовала себя здоровой и сильной, ела то же, что и все, и на третий день после родов, сидя в постели, занялась рукодельем.

В тот день в ателье не было отбоя от клиентов, и Нахум лишь на считанные минуты мог вырваться и взглянуть на жену. Он был счастлив и встревожен — лучистый свет его глаз теперь был устремлен на ребенка, спавшего на руках у жены. Оба они еще не привыкли к этому странному, слабому и нежному существу, в чьем маленьком личике так удивительно соединились их черты. К вечеру из столярной мастерской принесли колыбельку, первую кроватку их сына. Муся уложила его, покачала и задремала сама, и сон ее, как помнилось после, был тяжел и полон кошмаров.