Шрифт:
— Почему ты не вернулся в Штаты, Пол? — спросил Шель.
— Почему?.. Я был бы там одним из многомиллионной массы маленьких людей. Здесь, в Германии, все обещало быть иначе. Работая в Комиссии по денацификации, я испытывал глубокое удовлетворение от возможности вершить судьбами тевтонских «сверхчеловеков». Это «Jawohl, mein Негг! Naturlich, mein Негг!» продолжалось до 1950 года. Потом гражданская и государственная власть перешла в руки самих немцев.
В то время я познакомился с Кэрол, семнадцатилетней красавицей — танцовщицей из ночного клуба в Ганновере. Она казалась воплощением всего, о чем может мечтать мужчина. Спустя месяц мы были уже мужем и женой. — Он глубоко затянулся. — Мы решили остаться в Германии. Это решение было отчасти вызвано предложением американской военной разведки, возложившей на меня обязанности офицера связи. Кстати, это статус-кво не изменилось, понятно? — Джонсон посмотрел Шелю в глаза. — Я сообщаю тебе это в строжайшей тайне, Джон. Мы слишком много пережили вместе, чтобы нам нужно было скрывать друг от друга такие вещи. Впрочем, — он несколько мгновений колебался, — мы еще вернемся к этой теме и, быть может, сумеем найти общий язык…
Шель взглянул на него с изумлением, но Джонсон невозмутимо продолжал:
— Поскольку я до войны изучал юриспруденцию, то благодаря некоторой поддержке сверху сумел получить должность помощника прокурора. Занимая эту должность, можно видеть все, что творится вокруг… Но хватит об этом. Основная работа, да и дополнительные обязанности меня в общем вполне удовлетворяют. Беда в другом — в неправильном выборе подруги жизни. — Поймав недоуменный взгляд Шеля, он кивнул: — Да, да, именно Кэрол. Она женщина злая и черствая, совершенно безнравственная, пренебрегающая общепринятыми этическими нормами. Кокетничает с первым встречным…
В голосе Джонсона звучали горечь и разочарование, говорил он быстро, словно выплёвывая что-то очень невкусное.
— Я пробовал наладить наши отношения, просил, убеждал, грозил. Кэрол каждый раз глубоко раскаивается и обещает исполнить все мои желания, но идиллия длится недолго… Ты не думай, что я хочу поплакать тебе в жилетку. Люди, как правило, таких вещей не понимают. Но на тебя я могу положиться.
Шель сочувствовал Джонсону, хотя и не знал, как это выразить словами.
— Ты можешь быть со мной откровенен, Пол, — сказал он. — Мне понятны твои переживания, и я рад, что время не разрушило нашу дружбу.
— Да… подвал! Не каждый поймет, как связывает такое прошлое. Относительно Кэрол… Я вынужден был предупредить тебя… Возможно, она и на тебе будет пробовать свои чары, а мне бы не хотелось, чтобы из-за нее…
— И не думай об этом, Пол, — перебил Шель. — У меня довольно крепкие устои!
— Да, да, разумеется, — согласился Джонсон, проводя рукой по глазам.
Шель поднял кружку и допил пиво. Его удивляло, что Джонсон до сих пор ни разу не упомянул о Леоне. Наверное, думал он, Пол так поглощен собственными заботами, что совершенно забыл о нем.
— Жаль, что мы не можем спустя пятнадцать лет собраться втроем, — навел он разговор на интересующую его тему.
— Увы, Ян, не можем, — тут же откликнулся Джонсон.— Не знаю, слышал ли ты? Леона вчера похоронили.
— Да, я был на Эйхенштрассе и говорил с фрау Гекль, его хозяйкой.
— И ты знаешь, как это произошло?..
Шель кивнул. Играя пивной кружкой, он добавил:
— Мы с Леоном переписывались.
— Неужели? Я от него ни разу не слышал о тебе. Он вообще был скрытен. Ну, и что же он писал?
— Последнее известие я получил два месяца назад. — Шель достал письмо и протянул его Джонсону со словами: — Прочти и скажи, что ты об этом думаешь.
К столику подошла официантка, полная блондинка с веселыми глазами.
— Не угодно ли еще пива?
— Выпьем, Ян?
— Да, пожалуй.
— Принеси нам две кружки, — попросил Джонсон и принялся читать письмо. Кончив, он с сомнением покачал головой: — Фантастика! Бедняга Леон!
— Как понять это письмо, Пол? — Шель с любопытством взглянул на него.
— Надеюсь, это не единственная причина твоего приезда в Гроссвизен?
— Нет, не единственная, но одна из главных. Согласись, что письмо звучит как крик о помощи.
— Внешне — да. Могу ли я сказать тебе всю правду без обиняков?
— Разумеется.
— Леон Траубе в последние годы жизни был не совсем вменяем. Печально, но факт.
— Что? Как же это случилось? Говорят, он болел?
Светловолосая официантка принесла пиво, поставила его на картонные кружочки и ушла, покачивая бедрами. Приятели снова закурили.
— Леон был тяжело болен, — рассказывал Джонсон, — и, по всей вероятности, умер бы естественной смертью еще в этом году. Но туберкулез был лишь одной из многих причин психического недуга.
— Странно, что Леон в письмах ни разу не упомянул о своей болезни.
— Он был очень скрытен и недоверчив. После войны мы не встречались, я вращался в совершенно другой среде, а он все стремился найти себе цель в жизни. Думаю, что это ему вряд ли удалось. Со временем он впал в депрессию, отвернулся от людей, замкнулся в себе. Когда выяснилось, что у него туберкулез, он окончательно потерял душевное равновесие. Узнав о его бедственном положении, я предложил ему материальную помощь. Леон вначале отказался, а потом принимал деньги как должное.