Гафур считался правой рукой шейха Шарифа Акмуллы. Уважаемый отец жил в Казани безвыездно. Только в Казани отец был уверен в своей неуязвимости. В столице суверенного Татарстана Шарифу дышалось легко и свободно. Сладкий запах дома он не променял бы ни на какие земные и небесные блага. И мечты Шарифа были далеки от плотских вожделений заурядного обывателя, Шариф мечтал о величии и независимости своей родины. Только тогда он почувствовал бы себя по-настоящему счастливым человеком. И он не сидел сложа руки. Шариф с целенаправленным упорством продвигался к своей заветной мечте. У него был свой план, который он не мог доверить никому из своих приближенных, даже Гафуру.

Шарифу было шестьдесят четыре года, Гафуру – сорок лет. У Акмуллы был свой возрастной ценз и этапы проверки соратников на верность. Гафур не раз оказывался перед лицом смерти, но во всех этих случаях у него в резерве оставался шанс спастись. Поэтому время посвятить своего мюрида – ученика – в самое сокровенное еще не пришло. Пусть сначала справится с проблемами в Москве – вековом логове ненавистных врагов. Это испытание повлечет за собой смерч опасных искушений и кровавых разборок. Гафуру надлежит пройти сквозь горнило кровопролитной войны, чтобы принять из рук своего наставника перстень с зеленым изумрудом, где арабской вязью выгравированы слова пророка, восславляющие Всевышнего. Этот атрибут станет знаком высочайшего доверия с его стороны.

Пока что такой перстень украшает безымянный палец правой руки только одного человека – чеченца Ахмедхана. Но даже Ахмедхан, которого в Казань забросила страшная судьба, не знал до конца намерений шейха Шарифа Акмуллы. Он дал клятву верности «тоба» уважаемому богослову. Чеченец любил его, но тоба, данная шейху, не могла сравниться с той клятвой, которую произнес Ахмедхан на кладбище своего родового тейпа в Ведено. Там были похоронены все его родные: отец, мать, пять братьев, дед и сестра…

Любимый цвет шейха – зеленый. Цвет рая. Именно такого цвета был камень в перстне, который учитель надел на палец Ахмедхана. Но даже сам шейх говорил, что пророк Мухаммед, благословит его Аллах и приветствует, предпочитал цвет белый.

На могилах своих близких Ахмедхан оставил белые льняные повязки – кусочки погребального савана. Они символизировали его веру в справедливое возмездие, которое сладостнее всего исполнить самому, если Аллах благословит и вручит ему меч праведной мести.

Цвет святой клятвы, данной мертвым и живым, обещания единственного оставшегося в живых… Пусть для неверных белый цвет – капитуляция. Для него же белые повязки – напоминание, свидетельство и знамя войны! Его родственники, чью жизнь оборвали русские, пока еще лежат в сырой земле неотомщенные. А значит, ему предначертана дорога огня и джихада!

Ему исполнилось восемнадцать, когда он потерял всю свою семью, но ему хватило духа не впасть в отчаяние и с бесстрашием растерзанной души надеть на себя пояс шахида. Так делали жены убитых боевиков, ходившие в одеждах благочестия. Они отправлялись в цитадель русских, в Москву, в своих хиджабах и взрывали неверных кафиров. Он не осуждал смертниц за невинные жертвы. Его мать и сестра уж точно ни в чем не повинны! Но он не стал спешить еще и потому, что решил – его месть должна быть равной тому горю, которое испытал он. Прятаться в «зеленке» от федералов и «муртадов» – отвернувшихся от веры? И это не выход. Так его месть может отложиться на неопределенное время. Ведь враги так сильны и многочисленны. Его могут убить, и кто тогда исполнит его священную клятву?

Сражаться с федеральными войсками выглядело для Ахмедхана слишком просто. Белые повязки на могилах его родных он поменял бы на зеленые только в том случае, если бы он убил тех, кто сидит в Кремле и посылает в их независимый Эмират дивизии русских солдат.

И он поставил точку в этой бесконечной, бессмысленной войне. Мишени его священной войны – его личного Газавата – были далеко от гор Кавказского хребта. Он отправился туда, в Россию, чтобы убить своих кровных врагов.

Его полевой командир Абу Хамзатов не стал удерживать парня, Ахмедхан нравился ему. Но Абу не хотел, чтобы парень сгинул в никуда. Он дал ему адрес своего друга Шарифа и помог перебраться в Дагестан.

И Ахмедхан пошел. Его путь был далек, но он добрался до Казани быстро. Шейх Акмулла приютил его, пообещал помощь в реализации его невыполнимых проектов. Но небезвозмездно. Ахмедхан, так же как Гафур, стал мюридом шейха.

Гафуру тоже понравился парень, и он предложил шейху принять его в одну из своих бригад. Шариф отказал, оставив Ахмедхана при себе. Насчет паренька у него имелись свои виды. Они касались создания карательных формирований, отличных от бригад уголовно-спортивной братвы. Этого Гафуру не дано было понять – так считал шейх.

В Гафуре шейх видел избалованного приятностями жизни босса мафии, но не борца за идею. Если б не опекунство шейха, Гафур превратился бы в обычного казанского бригадира и погряз бы в войне за какой-нибудь ликеро-водочный заводик или за гостиницу с одной из конкурирующих группировок. С какой-нибудь «Кинопленкой», «Жилкой» или «Севастопольскими». Бандитов в Казани хоть отбавляй. Словом, шейх считал сердце Гафура временно закрытым и пока неспособным воспринять учение. Ко всему прочему, Акмулла отличался патологической подозрительностью, он никому не верил. Возможно, истоки этой болезненной недоверчивости покоились в далеком прошлом. В 1942 году ищейки из НКВД арестовали по доносу его единственного родного брата – муллу одной из казанских мечетей. Брата обвинили в организации сепаратистского заговора и связях с германской разведкой и скоро сгноили в застенках сталинской охранки. Спустя много лет шейх узнал, кто состряпал донос на брата в НКВД. Этого человека вскоре не стало. Шариф уяснил для себя серьезный урок – друг семьи не означает член семьи.