Вспышка страха и непонимания заметалась в сердце. Подождал, когда сосед чуть упокоится, и продолжил: "Причину я тебе не скажу. Сам точно не знаю, — соврал он, — однако, перед самым падением, когда твой самолет уже вошел в штопор, все это и случилось. Так уж совпало, что и я в это время летел в неуправляемом самолете к земле. Возможно, что-то там, в небесах, переклинило, и нас с тобой вместо пункта конечного назначения закинуло в твое тело. Ферштейн?"

Недолгая пауза, и прозвучал первый осмысленный вопрос приходящего в себя фрица:

"Так я не умер? — поинтересовался он у звучащего в голове голоса. — Просто, ни шевельнуться, ни встать не могу".

"Увы", — Павел задумался, как лучше поставить хозяина перед фактом, что гость ухватил бразды и теперь сам управляет его телом:

"Кому это понравится? Я бы, точно, попытался вытолкать нахального постояльца взашей".

Немец напрягся и попытался собрать волю в кулак.

"Бесполезно, — сблефовал Паша. — Не обижайся, так вышло. Кто первый встал, того и сапоги. Что теперь сделать? Могло быть и хуже. Ты, дружище, вполне мог сейчас лежать в воронке от самолета".

Пауза затянулась. Оно и понятно, осознать такое непросто. Но немец оказался куда более крепок духом, чем можно было ожидать.

"Выходит, ты теперь главный? — поинтересовался он у собеседника. — А мне что делать? Наблюдать? И вообще, где я?".

Паша невесело усмехнулся: "Знал бы прикуп… Сложно нам будет. Мало того, что враги мы, так еще и все козыри против. В Германии мы", — акцентировано уточнил он, напирая на это «мы».

"Есть, конечно, вариант. Один я в твоем теле и дня без сложностей не проживу. Или шлепнут меня, нас, твои товарищи по партии, с дорогой душой, или в дурдом определят. Но тебе от этого вовсе никакого профита не будет. А так, ежели найдем мы общий язык, глядишь, со временем, что и поменяется. Может, исчезну я, и ты вновь будешь сам по себе, дубы к крестику зарабатывать. Или еще там чего. Понимаешь?"

Пауль осторожно, почти неощутимо попытался заставить тело шевельнуться, но не сумел, и вновь затих.

"Что сказать, чудеса, конечно, и самое для меня лучшее было исчезни ты вовсе. Но, так понимаю, деваться тебе некуда, — он вдруг отвлекся и попросил: — Ты головой покрути, камрад".

Павел осмотрелся по сторонам: "Ну? Годится?"

"Опять госпиталь? Знакомое местечко. Фогеля на фронт не сослали еще?" — вовсе по-свойски спросил он.

"Тут, это… сразу хочу объяснить, — честно признался Говоров, — я во всех ваших делах как-то не очень. А если честно, вовсе не разбираюсь. Разве что язык различать стал, да кое-какие воспоминания твои проскакивают. И только".

"Понятно… — протянул немец. — Теперь понятно. Выходит, тебе без меня тоже никак?.. Значит, летчик?" — уточнил он.

"Истребитель. Капитан Красной армии, Павел Говоров. Одна тысяча девятьсот двадцатого года рождения".

"Ты смотри, надо же, и я с двадцатого. Правда, званием пониже, но должны были представление на гауптмана в ставку отправить, — удивился Пауль. — Где воевал-то?"

"Да как сказать, — Паша замялся. — Пока, в основном, отход прикрывал. Ну, в смысле отступление".

"Дикость, — голос собеседника стал едва слышен. — Словно в банке стеклянной сижу. Ни рукой шевельнуть, ничего. Слышу, вижу все, чувствую, а больше ничего. Даже язык не повернуть".

"А что ты делать собираешься?" — осторожно поинтересовался немец.

"Да ничего особенного, — ушел от правдивого ответа Говоров. — Что ты делал, то и мне придется. Вот отлежусь, думал, в больничке, а там, ежели мы с тобой договоримся, и если к полетам допустят, снова в небо. Куда мне теперь деваться? Наши меня точно не признают. В твоем-то виде. И не докажешь".

"Тут ты прав, — согласился Пауль. — Никто не поверит. Ни мне, ни тебе".

"Значит, летать, говоришь? Давай попробуем, что ли", — он вновь, словно невзначай, протянул незримую нить усилия к мышцам. Пронеслась едва приметная волна разочарования.

"А если на фронт отправят? Тогда как?" — проверяя, спросил Кранке.

"Значит, нужно, чтобы не послали, — отрезал Говоров. — Сам пойми. Я своей страной воспитан и вырос там. Не смогу".

"Ладно, может, помолчим?" — предложил немец, отгораживаясь легким облачком.

Паша не ответил и прикрыл глаза, слушая стук чужого сердца.

Попытался задремать, но тут в голове прозвучал чужой голос: "Эй, камрад, а как ты все это собирался осуществить? — произнес Пауль. — В смысле — жить? Ты ж в наших делах ни бельмеса".

Павел открыл глаза. "Не знаю, — признался он. — Разве что ты мне поможешь".

"А мне зачем?" — отозвался голос.

"Тогда буду бревном лежать, якобы контузило при падении. Сколько смогу, дурака беспамятного изображать стану. Так лучше? В психушке, среди сумасшедших".