— А точно придумаешь?

— Еще и не в таких переплетах побывала! — гордо сказала бабка Бахтеяровна.

Ночью Тимофей Игнатьевич полез в хозяйкин блокнот с телефонными номерами.

И безнадежно в нем запутался.

Иные номера сопровождались лишь именем, иные — лишь фамилией, иные вовсе никакого сопровождения не имели. Домовой крепко задумался. Он стал вспоминать хозяйкины звонки — и оказалось, что поименно-то она лишь женщин называла. Жаловалась ли женщинам — он вспомнить не мог, хотя вроде бы должна. Раз обиженная домовиха голосит о своей беде на всю округу, то и человеческой бабе, наверно, полагается поступать точно так же…

А вот безнадежные попытки пробиться на некий вдруг оглохший и онемевший номер Тимофей Игнатьевич помнил.

Он зашел с иного конца. Что он вообще знал о хозяйке? Настя, страшненькая, но о порядке понятие имеет. Работает где-то. Зарабатывает хорошо — вон, дорогие конфеты к челобитной приложила. Подружки к ней в гости не бегают — по крайней мере, ни одной Тимофей Игнатьевич пока не видел.

Уж не удастся ли что-то разнюхать у нее на работе?

Мысль забраться в хозяйкину сумку и, подпоров подкладку, там спрятаться была несуразна до крайности. Такое Тимофею Игнатьевичу и смолоду, когда служил подручным, и в ум бы не взошло. Но от такого тяжкого испытания, как челобитная, его мозги заработали совсем иначе, чем полагалось бы мозгам пожилого и почтенного домового дедушки.

Если не выполнить просьбу — то опять нужно собирать мешок, со слезами прощаясь с нажитыми имуществами, и искать нового места. Ведь соседи-то насторожились — ждут, любопытствуют, как новичок с важным делом управится.

— А шиш вам! — сказал вслух Тимофей Игнатьевич. И решительно полез в сумку.

Он оборудовал себе за подкладкой убежище, притащил туда еды, пузырек с водой, и там же лег спать, полагая проснуться от каких-либо важных разговоров уже на рабочем месте хозяйки.

От всех волнений домового сморил крепчайший сон. И лишь ближе к обеду продрал он глаза и, как это с ним в последнее время бывало, сочно чихнул.

За стенками сумки взвизгнули, и Тимофей Игнатьевич запоздало зажал себе нос и рот. Но чих, как назло, накатил яростный, он чихнул вдругорядь — и услышал взвизг, а также топоток. Кто-то на каблучках выметнулся из комнаты, а похоже, что стук шел в четыре каблука.

Тимофей Игнатьевич высунулся из сумки и увидел маленькую комнату, увидел два письменных стола с компьютерами, календари на стенах, а еще — вешалку со всяким загадочным тряпьем.

Чих не унимался. Сообразив, что перепуганные девчонки — а что бежать метнулись именно девчонки, он не сомневался, старые бабы так взвизгивать не умеют, — могут позвать кого-то взрослого, чтобы вытряхнул сумку, Тимофей Игнатьевич выскочил и заметался по гладкому столу. За всю свою жизнь он ни разу не допустил, чтобы люди его увидели, и сейчас торопливо высматривал убежище.

На углу стояло сооружение из нескольких черных поддонов, друг на дружку косо поставленных, и в них лежали бумаги. Места для домового вполне хватило бы, и он шмыгнул в самый нижний. Но проскочил слишком глубоко.

Оказалось, сооружение одним краем нависло над полом, и вот теперь вместе с Тимофеем Игнатьевичем оно шумно грохнулось и уже на полу развалилось.

Потирая отбитый бок, Тимофей Игнатьевич выполз из-под черного поддона и кинулся было за шкаф, но метко пущенная металлическая палочка сбила его и уложила на пол кверху задом.

— Лежать и не двигаться! — услышал он звонкий голосок.

— Свои! — проворчал он в ответ, обрадовавшись, что и в этом стерильном пространстве домовые водятся.

— Лежать, — более чем уверенно повторил голосок. — Своих тут нет, это тебе не дом.

— А что?

— Это — офис! — с преогромной гордостью сообщил голосок.

Тимофей Игнатьевич призадумался. Если есть крыша, пол и потолок — стало быть, дом.

— Хватит баловаться, паренек, — обратился он со всей возможной любезностью. — Сбегай-ка за домовым дедушкой, если имеется.

И, повернувшись на бок, он увидел наконец собеседника.

Тот был невелик, но блестящ до рези в глазах. Очевидно, смазал шерстку чем-то этаким, и не только смазал, но и расчесал в клеточку. По тельцу клеточка получилась очень даже четкая, а ближе к морде топорщилась и заворачивалась против роста самым несуразным образом.

— Я тебе не паренек, я — младший офисный! — заявил юный домовой, по виду — еще даже до того не доросший, чтобы проситься в подручные.

— Какой? — удивился Тимофей Игнатьевич.

— Офисный! Сказано же — у нас тут офис! Видишь — оргтехника, прайс-листы, органайзер, калькулятор, факс вон на подоконнике… Не двигайся, дед! А то секьюрити вызову.

— Вызывай, — согласился ошалевший от заморских слов Тимофей Игнатьевич. —

Разберемся. Тебя как звать?

— Бартер!

— Как-как?

— Бартер, — повторил офисный. — Потому что меня взяли за бартерными сделками смотреть.

— Ясно, — проворчал Тимофей Игнатьевич. — А кто взял-то? Старший над тобой — кто?