— Беру, — сказал он, поразмыслив. — Только давай-ка мы её моментально засверлим как следует, и боёк, само собой, и ещё что-нибудь… Брезент есть?

— Откуда? Вон, кусок…

— Маловат…

— Не ссы, Васька, прорвёмся… Замотай ствол, на конец как раз хватит, тут два шага с половиною…

Смолин старательно обмотал конец ствола невеликим куском брезента, и они принялись извлекать дуру на божий свет. Пушка, мать её, была тяжеленная, кое-как взвалили на плечи, развернулись к чёрному ходу в магазин…

И в животе у Смолина что-то такое нехорошо завертелось винтом, полное впечатление, с противным металлическим хрустом. Похолодело в животе, словно на ящик с мороженым плюхнулся…

Метрах в пяти от них стояла машина вневедомственной охраны в характерной бело-синей раскраске, с изображением стилизованного глаза на передней дверце, с мигалкой, как водится. Двое сидевших внутри орёликов в бронежилетах и касках таращились прямо на них, не поймёшь, с каким выражением и намерениями.

Ноги форменным образом приросли к земле. Он подумал смятенно: никто пока всё же не кидается на перехват, никто не хватает за шиворот, не орёт ничего жуткого… Надо ж так глупо влететь, стоишь с тяжеленной дурой на плече, никак не прикинешься, что не имеешь к ней отношения…

— Семён! — браво рявкнул Боцман у него за спиной. — Чего встал? Волоки херовину, а то бригадир на маты изойдется…

Чуть опомнившись, взяв себя в руки, Смолин сделал первый шаг к двери, второй, третий… Никто на них так и не кинулся, стояла тишина. Чуть повернув голову, он увидел краем глаза, как из подъезда выскочил третий орёлик, тоже в каске и жилетке, с АКСУ на плече — и мотор машины моментально завёлся. А там за ними захлопнулась дверь, и никто не кинулся следом, никто не встретил в кабинете…

По спине стекало добрых поллитра пота.

— Пронесло… — фыркнул он, осторожно опуская на пол свой конец ноши.

— Ага, меня тоже…

Сдавленным голосом Смолин сказал:

— Я с тебя, бля, процент сниму за этакие фокусы… Запорешь всех когда-нибудь своими выходками…

— Не боись, если запорюсь, так один, уж отболтаюсь…

— Вашим бы хлебалом, бегемотик, да медок из бочки наворачивать… — зло сказал Смолин.

И незамедлительно схватился за дрель, вытащил из пластмассового чемоданчика сантиметрового диаметра сверло — чтобы наверняка, чтоб нервишки успокоить… Развинчивая патрон, всё ещё ворчал:

— Точно, сниму десять процентов, чтоб не доводил до инфаркта…

— Да ладно тебе, — посмеивался Федя, помогая ему подключать к розетке удлинитель. — Дери Маришку почаще, понужай коньячок вместо водочки — и не будет у тебя никаких инфарктов… Ещё одна пушка не нужна?

— Поди ты!

— Да нет, я не про эту… Понимаешь, дошёл слушок — в Чушумане, у староверов, валяется за околицей какая-то пушечка… И судя по тому, как её описывают, она непременно казачья, то бишь семнадцатого века, не позже… Потому что позже гарнизонов с артиллерией в той глуши отродясь не водилось, а вот казаки в тех местах при Алексей Михалыче как раз бродили… Интересует?

— Вот с этого и надо было начинать, — сказал Смолин, завинчивая патрон сверла. — Действительно, какие там гарнизоны с артиллерией… Вот только — километров семьсот…

— Ну и что? Шестьдесят шестой газон я добуду, выберем время — и махнём? Натуральная пушка семнадцатого века… А? Даже если бабки пополам, всё равно получается прилично…

— Подумаем, — сказал Смолин. — Держи покрепче, и глаза береги, сейчас стружка брызнет…

Басовито взвыла дрель, сверло стало помаленьку углубляться, в ствол авиапушки…

Глава 3

ПИТЕРОМ ПРИРАСТАТЬ БУДЕТ…

В отличие от шумного, бесшабашного, с душой нараспашку Боцмана Рома Левицкий (а может, и не Рома, и не Левицкий) был человеком совершенно другой породы. Всё произошло по заведённому порядку: аккурат через сорок минут после предварительного звонка у чёрного хода остановилось такси, откуда и высадился Левицкий, без натуги неся продолговатую картонную коробку, тщательнейшим образом перевязанную прозрачным скотчем, с удобными верёвочными ручками, украшенную полудюжиной сиреневых значков, означавших «верх» и «стекло». Что содержимому противоречило напрочь, конечно, но так оно гораздо безопаснее выходит…

Рома знакомой дорогой прошёл в кабинет Смолина, поставил коробку в уголок и остался стоять, не глядя по сторонам — невысокий, достаточно неопределённого возраста (около сорока вроде бы, но сразу и не скажешь, в которую сторону), продолговатое лицо никаких особенных чувств не выражает и способно улетучиться из памяти очень быстро, если не стараться запомнить специально…

Смолин даже не предлагал ничего из обычного дежурного набора — ни присесть, ни чаю-кофе, ни даже закурить. Как-никак встречались шестой раз, и всё было известно заранее… Он только спросил, стоя у стола: