Шрифт:
Я объяснила. И это оказалось на пользу в диспутах — немедленно пошло сообщаться. Прибежали субботницы узнать — так ли? Ушли, покачивая головами.
В бараке подсела ко мне Катя Голованова, поправила беленький платочек, тихо спросила:
— Вы, я слышала, про какие-то лучи рассказывали? Они (они — это баптистки) все к себе повернули.
Несколько дней, отходя от своих березок, представители разных религий обсуждали услышанное. Это могло стать опасным: надзиратели заметят сборище. Выручали те же девчонки.
— Вассер, вассер, бабки! — кричали они. — Надзиратель!
И «парк» молниеносно пустел. Разноверующие рассыпались по березкам, как вспугнутые кошкой воробьи.
Впрочем, я думаю, надзиратели знали о сборищах. Предпочитали делать вид, что не замечают, и не утруждали себя.
Только один, маленький, прыткий, не в меру ретивый, был опасен: он не хотел терять бдительности. Следил и гонял.
Но раз обмишурился — прибежал на вахту, сказал:
— Новая секта открылась! Сам видел — идемте! В ряд сидят и поют, а одна перед ними пляшет.
Повел старшего дежурного.
Издали видно, не в «парке», прямо перед бараком, штук шесть старых старух сидят и поют заунывно. А впереди седая, высокая размахивает руками и приседает. Так приседает, что веером встают стриженые седые волосы.
Подбежал надзиратель:
— Что вы делаете?! Религиозное сборище!
Бабки встали и поклонились:
— Гражданин начальник!.. Гражданин начальник, дозвольте сказать...
А седая-высокая закричала:
— Как вы смеете! Как вы смеете обвинять меня в религиозном дурмане?! Я член партии с тысяча девятьсот пятого года, всю жизнь вела антирелигиозную пропаганду... И всю жизнь по утрам занималась гимнастикой.
— Это точно, — подтвердили бабки, — она на этом месте каждое утро занимается. А мы просто так сели, сами по себе.
Старший дежурный укоризненно посмотрел на ретивого.
Весь лагерь хохотал, передавая о новой секте.
Иногда моление казалось возникшим из далекого прошлого древним обрядом.
У меня стоит в памяти картина, которую трудно передать словами, лучше (если бы умела) изобразить красками.
Осенний вечер. Осыпаются листья с березок. Лимонно-желтый закат горит, охватив полнеба. В желтом свете, тревожно переговариваясь, на вечернем учении летают полчища ворон. Они поднимаются с криком, кружат и снова садятся на крыши. Черные в желтом свете. У глухой стены барака в ряд стоят черные фигуры старух. Они крестятся все вместе, вместе кладут поясные поклоны и поднимают головы к озаренному небу. Над ними кружат и кружат вороны. Сыплют березы последние желтые листья. Тишина.
Встает другая картина. Солнечным утром, еще до подъема (ходить в уборную разрешалось до подъема) пошла я к березам, мечтая побыть одна. Лежала роса, легкая дымка клубилась над лесом. Озабоченно перелетали скворцы — была утренняя жировка птенцов. Я шла, следя зеленые тени берез на земле. Вдруг услышала за березой плачуще-взволнованный шепот: — Ты видишь, Ты видишь, как все страдают? Пожалей их, Господи! Нету меры страданиям мира, но Ты простри руку, Господи, и утешь его... С плачем молюсь Тебе и прошу, за всех людей прошу. Господи!
Стараясь остаться незамеченной, я прошла посмотреть, кто это.
Аннушка стояла, подняв к солнцу залитое слезами лицо, крепко сцепив на груди руки.
Она не заметила меня, никого бы не заметила, уйдя в страстную и требовательную молитву о спасении мира. Я тихо ушла. Когда подходила к бараку, ударил подъем. А Катя Голованова, приодетая, шла по дорожке.
— Катя, вы куда?
— Ко храму березовому, помолиться бы успеть, пока не встали.
— Там Аннушка стоит, молится, плачет...
— Ну, помоги ей Господь! Не буду мешать... Не пойду туда...
Она повернула за баню.
Хрупкая и прелестная девочка, Саньхо Ким с веселым интересом наблюдала обрывки жизни чужой страны, которые пришлись на ее долю. Что она думала? Не знаю. Галя Сокол приходила в отчаяние оттого, что видит лишь обрывки и нет возможности охватить, ощупать, понять всю сложную, но изломанную жизнь. Я утешала ее: — Надо воссоздавать из имеющегося. Но она кричала:
— Как представить себе не ломаной вещь, если не видела ее целой? Воссоздать могут те, у кого есть вера, что требуется воссоздать. А у кого пустота?
Что я могла возразить?
Перед тобою водоем. Забор. И глина под ногами. Но ты творец. И творческим лучом Ты жить заставишь каждый камень. Ты можешь мир пересоздать И, бросив скованное тело, По облакам уйти опять Туда, где можно жить и делать... Но тем, в ком ослабела воли нить, Какими видеть мир глазами? Зачем Ты их не хочешь пощадить, Творец, когда Ты есть над нами?