— Где учитель? — эхом откликнулся младший из водников.

— Не докликнем!..

Да уж. Гиппогриф и его всадник безнадежно скрылись из виду.

Щербатый натужно скривился и махнул теперь уже двумя руками, крест-накрест. С пальцев сорвалась мелкая, ярко блеснувшая шрапнель льдинок. На этот раз удачно. Мертвяк качнулся и едва не опрокинулся, когда колотый лед нашпиговал его скудную плоть.

— Ага! — обрадовался щербатый.

Плохо он знает этого упрямого неупокойника. Но теперь ему представится шанс познакомиться с ним получше, а остальным не стоит ему мешать.

Остальные — это толстяк-интендант, догнавший свою лохматую лошадь и наблюдавший за столкновением издали, и Брюс, благоразумно отступавший в кустах на другой стороне дороги ровно до тех пор, пока кусты перестали именоваться придорожными.

За спиной свистело и взрыкивало. Один раз в разрыве древесных крон Брюс даже успел увидеть неурочную радугу. Но любоваться работой профессионалов он предоставил исключительно интенданту, а сам задержался лишь на несколько минут, чтобы выжать насквозь вымокшую одежду.

Что ж, признаем использованное заклятие непригодным для успокоения активной нежити.

Брюс мысленно сделал пометку на пестрой странице давно сгинувшей в пожаре книги.

— …К баронессе-то гости пожаловали. — Тетка в пестрой тростниковой шляпе, восседавшая на облучке телеги, лениво тряхнула вожжами и покосилась на товарку, что сочно хрупала яблоком рядом.

Еще пять доверху наполненных корзин источали медовый яблочный аромат за их спинами, в телеге. Кроме ранних яблок там же стояла еще пара клеток, накрытых полотном. В клетках явственно скрежетало.

— Кто ж такие? — подхватила разговор обладательница яблока, обмахиваясь краем платка в свободной руке.

Было жарко. Ветер чуть дышал. Невесомые сети, расставленные вдоль дороги для ловли воздушных рыб, едва колыхались, а уж поплавки-флюгеры и вовсе не шевелились.

— Настоящий маг из округа. У меня свояк на переправе, так он грамоту видел. Хотя и без грамоты мага от человека за так отличишь!

— Да неужто? С баронессиной дочки, что ли, опять выписали проклятие снимать?

— Бедняжка… — Вожжи легонько щелкнули, понукая лошадей, а возница слегка пригорюнилась в тени широкополого шляпного конуса.

Тяжкая доля баронской дочки заняла ее на пару яблочных укусов, сделанных ее бессердечной товаркой.

То, что на молодой наследнице баронессы лежит проклятие, знали в округе все. Вот только никто не знал, в чем именно заключается это проклятие. Поэтому во время нечастых выездов девицы в народ подданные забывали вовремя поклониться, увлеченные поиском следов проклятия на юной повелительнице.

Да уж не такой и юной, если честно. Девицам из знати и в семнадцать уже поздновато отчий кров покидать…

— Баронесса-то уж, небось, и не надеется дочку замуж сбагрить. За двадцать девке, а все никак… — Яблочница ловко сплюнула зернышко, угодив в замешкавшуюся воздушную рыбину. — Последний-то из претендентов скоренько ноги, говорят, унес. Вроде, аж с Мокрой земли заманивали посулами… А он сбег.

— Снова в тину свою нырнул. Небось, климат ему наш не по душе пришелся.

— Или дочка баронская… Бедняжка, — повторила возница с какой-то иной интонацией.

— Я слыхала, что одного из претендентов она вот прямо при всем честном народе спросила, а верно ли, что его нос так же крив, как его… э-э, мужское достоинство?

Собеседницы с удовольствием захихикали, спохватившись лишь, когда вспомнили о присутствии пассажира.

— Не поймешь, чего ей надо. — Тетка сплюнула то ли очередное зернышко, то ли дежурное заключение.

— Говорят, у нее душа каменная, и в этом ее заклятие. — Шлепнули в ответ вожжи по лоснящемуся лошадиному крупу.

— Неудивительно, что от нее женихи шарахаются. — Любительница яблок со вкусом хрупнула, ставя в теме сочную точку.

— Почти приехали! — заверила Брюса тетка на облучке, повернувшись. В тени шляпных полей ее лицо казалось почти черным, а зубы — ярко-белыми. Такие шляпы привозили с дождливых земель. Там их носили вместо зонтов круглый год.

Брюс вежливо кивнул. Старая, еще с допотопных времен и оттого прочно заговоренная дорога покатилась вниз с холма. Отсюда уже стало различимо и все селение в долине, окаймленной с одной стороны мрачноватым лесом, с другой — цепью пологих гребенчатых гор.

Как Стогоры опасались разрастись настолько, чтобы их обозвали городом (и заставили платить повышенные налоги), так и гряда возвышенностей переросла звание холмов, но не решалась превратиться в полноценные горы. Зато их было много. Сто — не сто, но не меньше трех десятков.