— Капюшон? — насторожился юноша, перед мысленным взором которого всплыла бородатая физиономия в черном капюшоне, нырнувшая в глубь «девятки».

— Да. Миша тогда очень расстроился. Из комнаты меня вывел и ласково так: «Мама, ты извини, мы службу здесь проведем». Какую службу, спрашиваю, сынок? А он мне в ответ: «Тебе об этом знать не надо».

— Неужто с сектантами связался? — расстроился Валентин.

— Вот и я того же испугалась. Этот, который одет уже был, на полу, помнится, знаки какие-то мелом рисовал и свечи расставлял. Очень я тогда испугалась. Мишеньку потом корила: что ж ты от истинной веры-то отходишь? А он в ответ: я, как и раньше, в Бога верую, на дело сие меня мой пастырь лично благословил.

— Пастырь — это тот самый отец Никодим? — уточнил Валентин.

— Он самый. Отец Никодим. В миру Николай. Батюшка Николо-Дворянской церкви. Очень он потом по Мишеньке убивался. Я, говорит, виноват, я! Все пытался добиться у своего церковного начальства, чтобы позволили отпевание, но у него ничего не получилось. Не разрешили. Сейчас с Кешей часовенку строит. Помогает и деньгами, и материалом, но в основном все мы, конечно… а теперь вот и ты, даст Бог, подключишься.

— Уже, считайте, подключился. — Валентин выудил из кармана портмоне, извлек оттуда одну из банковских карточек и записную книжку, выдрал из нее листок, набросал на ней пин-код и свой номер телефона. Это были остатки наследства бабушки. Кроме квартиры, юноше достались и ее накопления. — Здесь пока немного, около ста тысяч, — пояснил он, передавая листок и карточку хозяйке дома, — но я как зарплату получу, еще туда подкину. Нанимайте рабочих.

— Что ты, Валечка, — даже отшатнулась Валентина Петровна, — так вот сразу…

— Я постепенно не умею. И потом — чего тянуть?

— А невеста твоя тебя поймет? Они богатые, я слышала…

— Моя невеста меня поймет! — уверенно сказал Валентин. — Часовня — дело богоугодное. Давайте лучше поговорим о Мише. Мне очень хочется во всем этом разобраться. Так, значит, эти странности через полгода, как я в армию ушел, начались?

Стажер нахмурил лоб, сопоставляя полученные данные с уже имеющейся у него информацией.

— Ну да… — пробормотала Валентина Петровна, вертя в руках карточку. — …Хотя нет, чуть позже. После того, как друзья его погибать стали. Сначала Паша, потом Валя Одинцова… Вот тогда у него все это и началось. А уж после того как Женечка погиб, его вообще не узнать стало. В себя ушел, почернел весь. Мы с Кешей просто извелись, на него глядя. Еще бормотал, помню: «Это надо остановить, это надо остановить!» Что остановить? — спрашиваю. Мама, не волнуйся, отвечает. Это тебя и папы не касается. Так ничего от него и не добились, а потом… — Валентина Петровна все же не сдержалась и заплакала навзрыд.

Юноша деликатно молчал, прекрасно понимая, что никакими словами убитой горем женщине не поможешь. Скоро она успокоилась. Валентин наполнил рюмки по третьему разу. Они молча выпили.

— Я у него папку черную потом нашла. В ней бумажки разные, записи непонятные. Но один список… — Валентина Петровна поджала губы, — я сразу поняла, что из-за него Мишенька погиб.

— Что за список? — внутренне напрягся Валентин.

— Сейчас покажу. — Мама Мишки встала из-за стола, вышла в комнату и вскоре вернулась оттуда с черной папкой, из которой извлекла помятый тетрадочный листок. — Вот, Валечка. Думаю, это его с ума и свело… или из-за него моего мальчика убили. Не мог он на себя руки наложить, да еще так страшно! Не верю!

Валентин взял листок в руки, всматриваясь в корявый почерк Мишки. С чистописанием у его друга всегда были проблемы, но разобрать, о чем идет речь, ему не составило труда:

Этот список говорил только об одном: Мишку тоже волновала подозрительная смерть друзей, он не поверил в случайность и, похоже, занялся собственным расследованием, которое закончилось его гибелью. Точно такой же список был и у Валентина. Только его список был более полным. Миша — 14.05.09, Леша — 07.06.09, мысленно дополнил его стажер. Следующим, по идее, должен быть он — Валентин Сергеевич Святых. Дата смерти пока неизвестна…

Валентин еще раз вгляделся в цифры. Они были написаны красной ручкой и обведены кружком.

— Как он отреагировал на смерть Жени? Ничего особо странного после этого не заметили? — задал главный вопрос юноша.

— Что ты имеешь в виду? — не поняла Валентина Петровна.

— На поминках у него он был?

— Был.

— С поминок ничего с собой не принес?

— А ведь было, — закивала головой Валентина Петровна, — прибежал такой возбужденный, в сумке с собой что-то принес. Я потом у него в комнате убиралась, поняла, что там у него было. Макет какого-то здания на подставке. Он у него на письменном столе стоял. Кстати, очень похожий на новый банк, в котором работал Женя. Его недавно отстроили. Головной офис Ювираструм-банка. Только покореженный немного. Стоял наискосок, и первый этаж наполовину в подставку погружен был.

— И что он с ним делал? — затаил дыхание Валентин.

— Ой, ты не поверишь, Валенька! Как он нас на второй день после поминок напугал! Кеша как раз с работы пришел, а из кабинета Мишеньки грохот. Мы — туда: смотрим — Миша молотком этот макет крушит. Ну думаем, совсем с катушек съехал, хотели «скорую» вызвать, Мишенька не позволил. Трубку вырвал. Мама, папа, вы ничего не понимаете! Эту мерзость уничтожить надо! И ты знаешь, — Валентина Петровна зябко передернула плечами, — что самое странное? Молоток весь во вмятинах, а макету хоть бы что! Вот после этого к нему сектанты и зачастили. А через два месяца после поминок Жени он пришел домой сам не свой. Я все понял, мама, говорит. Что понял, сынок? — спрашиваю. Он только рукой махнул. Всю ночь в своем кабинете сидел. Свет у него горел. А утром собрался и ушел — и больше не вернулся. Сказали, самосожжение.