— Пиво будем пить в КМК, — покорно пробормотала Эсмеральда.

Клуб молодых коммунистов снимал две комнаты в асбестовом многоквартирном доме в закоулках Фрэнчайза за плату, которую как-то наскребали, несмотря на то что членов было мало. Эсмеральда в этот вечер — как и в большинство вечеров — могла рассчитывать на то, что там никого, кроме нее, не будет. Они шагали по заснеженным тротуарам — из сугробов торчали лишь верхушки счетчиков парковок, белые покровы заледенели, подцвеченные неоновыми вывесками и приглушенно освещенными витринами закрытых магазинов, на которых — даже на витринах ювелирных магазинов — в те безопасные дни не было решеток. В стороне от Торговой улицы тротуары были не везде расчищены, так что в некоторых местах, возле дома, где живет вдова или семья, опустившаяся ниже социальных норм, приходилось идти по блестящим сугробам узенькими тропинками, проложенными сапогами школьников. Кэнди на этот уик-энд уехала с родными кататься на лыжах в Лорентийские горы. Местонахождение КМК можно было установить только по инициалам. Никакого серпа и молота, никакой красной звезды. Пришлось застеклить разбитые окна. Эсмеральда включила отопление. Матрас на полу заменял кровать. Термин «ночлег на одну ночь» еще не вошел в обиход. Тело Эсмеральды, когда она легла голая на лишенный простыни матрас, было того же аспидно-черного цвета, что и ее лицо, ровного, мягкого, сероватого оттенка, растрогавшего его, как и ее узкие бедра и неразвитые груди, — казалось, сперма работорговца, попав в ее кровь, лишила блеска ее кожу и африканской веселой пышности тело. Поднявшись с постели, она словно растворилась, а не засветилась как свеча в темной комнате. Больше всего в этих американских играх Феликсу нравился не обмен слюной и жизненными соками, а то, что происходило после: ритуальная сигарета и посещение кухни, где стоя ищешь, что бы поесть, и видишь свой отыгравший орган, освещенный внезапным светом из холодильника с его полухромовым богатством в виде пивных банок, стаканчиков с йогуртом, мороженых овощей, пакетов с сыром и мясными нарезками и прочей упакованной в бутылки, обертки и капсулы еды. У молодых коммунистов, как в любом студенческом землячестве, имелся запас сладостей, крахмалов и всякой всячины. Хакиму, выросшему на орехах и кашах, эти поиски еды голышом — Эсмеральда приготовила себе сандвич с ореховым маслом и зефиром — напоминали родной дом, скрашивая неприятное воспоминание о трагическом совокуплении. Эсмеральда не дошла до оргазма, а ему мешал насладиться огромный красный плакат с изображением Ленина, с бородкой и в пенсне, глядевшего вверх с яростью ученого, который только что обнаружил свое имя перевранным в сноске. «Она даже не научила тебя трахаться», — сказала Эсмеральда, радуясь, что у нее появилась еще одна претензия к Кэнди, и огорчая любовника намеком на то, что их соитие в столь романтических условиях — всего лишь расширение пропагандистской кампании. И в какой-то мере это сработало: с тех пор он стал благосклоннее относиться к Марксу, поскольку Маркс, словно дедушка, которого не одурачить, по-доброму глядел сверху на ритмично вздымавшиеся ягодицы будущего Эллелу.

Настало время покинуть караван. Кремнистые проходы расширились, и массив стал спускаться к предгорьям Занджа, а еще через недели пути на северо-восток — к юго-западному углу Египта. Мы поблагодарили Сиди Мухтара, дав ему кошель с сотней лю в звонкой монете. Считая, что наши отношения хоть и долгие по времени, но эмоционально не такие близкие, как могли бы быть, я признался, что мы с моей красавицей невестой (столь же любящей, добавил я на плохом берберском, сколь и красивой) заглянули в один из ящиков, которые везет караван, и обнаружили в нем нечто неожиданное. Улыбнувшись так, что стала видна расщелина между его передними зубами и приподнялась бородавка величиной с жемчужину на его ноздре, наш водитель каравана пояснил, кому предназначаются конторские поставки: Ирану.

— Шахиншах, — сказал он, — желает провести модернизацию. Спеша это сделать, он покупает пишущие машинки в Западной Германии и бумагу у шведов, а потом обнаруживает, что только одна определенная катушка подходит для машинок, только один вид зачистки не пачкает бумагу. Тем временем американская техника настолько устаревает, что в Аккре в качестве гуманитарной помощи, когда рушится рынок какао, скапливаются катушки для машинок. Формулу зачистки машинописного текста держат в секрете, и хитрые капиталисты удваивают, утраивают цену, когда шах повышает цену на нефть, чтобы иметь деньги для закупки реактивных истребителей, начинки для компьютеров и камней с Луны. А вот французы, действуя через марионеточные корпорации в Дагомее, добыли эту формулу как часть мультимиллиардного франкового пакета, дивиденды по которому будут выплачены в будущем, и построили фабрику по производству зачисток недалеко от арабских плантаций каучука. В деле также большое количество буры, которую контрабандным образом вывозят через Уагадугу. Теперь Садат согласился дать разрешение перевозить товары через Нил, если шахиншах согласится сделать антиизраильское заявление и купить десять тысяч билетов на шоу «Son-et-lumi'ere» [42] у сфинкса.

Я не поверил этим путаным россказням жулика, но решил не выказывать моих сомнений. Я повторил, как высоко мы ставим его реджела (доблесть) и дыяфа (гостеприимство), сказал, что его умение прокладывать путь, преодолевая опасности Балака, указывает на близкое знакомство с целями Аллаха, и на прощанье в порядке одолжения поведал:

— Неведомо для себя ты вез под видом двух нищих музыкантов президента Куша и одну из его первых дам. Je suis Ellellou [43] .

— Je sais, je sais [44] , — сказал Сиди Мухтар, извлекая французский из своего мешка языков; лицо его в улыбке пошло морщинами, как кожа песчаной ящерицы, только что вылезшей из своей норы. — Иначе я убиваю. Мы же видели «бензи», как она ехала за нами, пока горы не стали совсем тяжелые. Супермашина, везет не качая.

— А почему ты убил бы меня? — Я вырос в деревне с ее атмосферой теплых отношений между поколениями и взаимной выручки и, наверное, унаследовал эту способность всегда с удивлением сталкиваться с проявлением подлинного зла в мире.

Третья сторона личности Сиди Мухтара, его сирге (склонность к воровству) охотно выступила на авансцену. И он ответил:

— Чтобы продать мадам йеменцам. Хороших классных черных девчонок с длинной, как надо, шеей и прямой спиной очень трудно найти. Теперь на рынке одни никудышные рабы. По большей части наркоманы из европейских буржуазных семей, опустившиеся подонки, которые ищут безопасности. А йеменцам, саудовцам нужны рабы с умом, которые могли бы работать с электрическими приборами.

Тут я тоже усомнился в том, что он говорил о работорговле, и с недоверием отнесся к ноткам социалистического снобизма, которыми он окрасил свою речь, по-видимому, чтобы понравиться мне. Его люди нагрузили наших верблюдов мешками с сушеными финиками и бурдюками с водой. Мы на прощанье обменялись пожеланиями: «Аллах маак» [45] , — сказал я, и он ответил: «Агруб анни» [46] . Караван, служивший нам домом в течение стольких лун, задвигался, зазвенел и, вздыхая, исчез из виду в то время, как холодная заря смыла ночные тени и вместе с ними — звезды. Через час мы обнаружили, что мерзавец дал нам вместо воды вино, которое наша религия не разрешает пить, хотя, судя по букету, это было хорошее вино: немало крепкого бордо проникало на наши торговые пути — его привозили из Дакара в качестве балласта в цистернах из-под орехового масла.

Стайки сизых голубей указали нам путь вверх и влево, в пористый район пещер. На этой высоте снова появились краски — сначала в переливчатом оперении птиц, а потом в радужном блеске гладких, словно смазанных маслом, поверхностей нависавших скал. Мы проехали по пастельным пейзажам подобно тому, как прошли с Эсмеральдой по галерее неоновых отблесков, направляясь изменять бледнолицей Кэндейс. Верблюд, на котором ехала Шеба, был любимого ею оттенка азрем — розовато-желтого цвета, переходящего в серовато-коричневый к хвосту и в белый на длинных ресницах, окружавших льдисто-голубой белок. А у меня был буро-коричневый мерин с внушавшим беспокойство усеченным горбом и неприятной привычкой прочищать горло. Подошвы их ног, привыкших к сыпучим пескам, трескались на каменистых тропах, и по мере того, как шли дни, нам приходилось слезать с них и шагать рядом по извилистым тропам вверх, следуя воркованью голубей с коралловыми лапками. Геология была странной. Некоторые вершины были словно вылеплены гигантским капризным ребенком, отчетливо видны были оставленные пальцами вмятины, а края некоторых впадин закруглялись, будто сделанные большим пальцем. Пейзаж, казалось, был создан играючи каким-то идиотом, так как никакой логики не чувствовалось. Рядом с застывшими округлостями — скоплениями исхлестанной дождями лавы двойного погружения, на которых, вопреки законам силы тяжести, высились природные арки и большие камни, балансирующие на более мелких камнях, появлялись расщелины и каменистые осыпи, нелепые по форме, как лом в слесарном цехе. Среди этих трещин и игривого нагромождения камней было множество пещер, а где пещеры, там и рисунки, созданные развлечения ради таинственными пастухами и охотниками Зеленой Сахары. Столетия безмятежного солнечного света не смогли сделать блеклыми их затененные охру и индиго. У диких буйволов между рогов — отметины в виде маленьких кружочков, похожих на съежившийся ореол; охотники изображены со шкурами оранжевого цвета, и головы у них крупные и круглые, как шлемы астронавтов. В глубокой пещере — скачущая богиня с изящными рожками и россыпью зерна между усиками-антеннами, поддерживающими равновесие, вздымалась к сводчатому потолку, а вместе с ней — разбухшие силуэты голых смертных, тоже бегущих, нагруженных и раскиданных, точно листья, сброшенные ветром с дерева. Коричневые, серые, горчичные, перечные, кардамоновые — все цвета нашей африканской кухни использованы со сверхъестественной нервозной точностью примитивистов, все виды скота изображены по мере того, как скотоводство приходит на смену охоте. Именно эти стада, несомненно, способствовали тому, что травяные просторы из зеленых превратились в бурые, потом в пыль, потом в ничто.