Метр семьдесят, подумал я, стройная, но не худая; прямая осанка.

— А это где?

Лео выходит из дверей, в джинсах и темном свитере, с сумкой через плечо и пальто на руке. Под глазами у нее круги. Правый прищурен, левая бровь приподнята. Волосы растрепаны, губы сердито сжаты. Мне были знакомы и дверь, и само здание. Но откуда?

— Это было после июньской демонстрации. Ее тогда забрали и поставили на учет в полиции.

Я не мог вспомнить никакой июньской демонстрации. Но зато я узнал здание — это было Гейдельбергское управление полиции.

— Я могу взять обе фотографии?

— И эту тоже?.. — Андрея покачала головой. — Вы же собираетесь порадовать ее отца, а не натравливать его на нее. Зачем же показывать ему эти страсти? Вот эта будет в самый раз. — Она дала мне Лео в кресле, а остальные снимки сунула обратно в коробку. — Если вы не спешите, то можете заглянуть в драгстор [5] — Лео торчала там одно время почти каждый вечер, я видела ее там зимой.

Я расспросил ее, как туда добраться, и поблагодарил за помощь. Найдя драгстор в переулке Кеттенгассе, я сразу же узнал это заведение: здесь однажды пил кофе и играл в шахматы один тип, за которым я следил. Его уже нет в живых.

Я заказал коктейль «Aviateur», но в баре не оказалось грейпфрутового сока и шампанского, и мне пришлось пить просто кампари. Перекинувшись несколькими словами со скучающим за стойкой барменом, я показал ему фотографию Лео.

— Когда вы ее видели в последний раз?

— Смотри-ка — Лео. Неплохой снимок. А зачем она вам понадобилась? Клаус! Иди-ка сюда.

Он махнул рукой коренастому рыжеволосому малому в очках без оправы с умными, внимательными глазами. Такими я себе представляю пьющих ирландских интеллектуалов. Они с барменом о чем-то вполголоса заговорили, но тут же умолкли, заметив интерес в моих глазах. Я отвернулся, но навострил уши. Мне стало ясно, что я был не первым, кто ею здесь интересовался. Кто-то побывал здесь в феврале.

— А что вам от нее надо? — спросил Клаус.

Я рассказал о своем неудачном визите в студенческое общежитие на улице Клаузенпфад и о том, как Андрея послала меня сюда. Они мне явно не поверили. Сказали, что с января не видели Лео. И это было все, что мне удалось узнать. Я выпил второй кампари, заплатил, вышел из бара и снаружи заглянул в окно. Они все это время не спускали с меня глаз.

В качестве следующего розыскного мероприятия я проверил все больницы. Правда, врачи извещают родных о пациентах, которые не могут говорить. Кроме того, они сообщают полиции о пациентах, личность которых не удалось установить. Но если пациент не желает, чтобы его родных и близких извещали о его болезни, персонал редко идет против воли больного. Случается, что пропавший без вести человек лежит в больнице в нескольких кварталах от своего дома. И ему все равно, что родные уже выплакали все глаза. А может, только это ему и нужно.

Все это не вязалось с тем впечатлением, которое у меня успело сложиться о Лео. И даже если бы ее отношения с родителями были еще хуже, чем намекал господин Зальгер, — зачем профессору Ляйдеру и исследователю катастрофического мышления могло понадобиться скрывать факт ее пребывания в больнице? Но, как говорится, чем черт не шутит. И потому я прочесал все, что мог, — гейдельбергские университетские клиники, городские больницы в Мангейме, окружные больницы и хосписы католической церкви. Тут я не рисковал потревожить «окружение» Лео. Мне не надо было играть никаких ролей, я мог быть самим собой, частным детективом Зельбом, которому обеспокоенный отец поручил поиски пропавшей дочери. Я не стал полагаться на телефон. По телефону можно с большой долей достоверности выяснить, находится ли нужный тебе человек в данной больнице. Но если ты к тому же хочешь узнать, не был ли он их пациентом пару недель или месяцев назад, лучше непосредственный контакт. Чем я и занимался следующие два дня. Никаких следов.

Наступили выходные. Апрельский дождь, моросивший несколько дней подряд, кончился, а во время моей воскресной прогулки по Луизен-парку даже светило солнце. Я захватил с собой кулек с черствым хлебом и кормил уток. У меня с собой был и номер «Зюддойче цайтунг», и я хотел уже устроиться в одном из шезлонгов и почитать. Но апрельское солнце грело еще слишком слабо. Или мои кости прогревались не так быстро, как раньше. Во всяком случае, я был рад, когда дома мой кот Турбо свернулся калачиком у меня на коленях и блаженно замурлыкал, сжимая и разжимая от избытка чувств свои маленькие кулачки.

Я уже знал, где жила, училась и бывала Лео, знал, что она не лежит и не лежала ни в одной из больниц Гейдельберга и его окрестностей. С января она исчезла, в феврале кто-то ею интересовался. В июле прошлого года она была задержана полицией и поставлена на учет. Профессор отозвался о ней положительно, все знакомые, с которыми мне довелось общаться, не сказали ничего отрицательного. С родителями почти не общалась. Курила. Еще я знал, где можно найти ее друзей и знакомых, коллег и преподавателей. Я мог навести справки о ней в Институте переводчиков, драгсторе и поспрашивать в соседних магазинах. Но я не мог не потревожить при этом «окружение». Значит, я вынужден был поставить Зальгера перед выбором — либо он соглашается рискнуть, либо отказывается от моих услуг. Это был второй пункт моей программы действий на понедельник.