На практике делается это так. Кусок трубы, которая в будущем станет частью корпуса боевой ракеты, изготавливается из двух практически одинаковых половинок, то есть зеркальных, которые крепятся такими обручами, вставляемыми изнутри (тира бочки, только у бочки обручи снаружи). А в них уже просверлены дырочки. Их много, штук, наверное, шестьдесят в каждом обруче. Сначала рассверливаются три или четыре, в них вставляются заклепки, так получается труба, а потом все остальные рассверливаются и клепаются.

Работали мы пневматическим инструментом. Что это такое на практике? Когда ты залезаешь в эту трубу, чтобы изнутри сверлить, в лицо тебе летит стружка – в глаза, в волосы, за шиворот. Терпеть такое невозможно. Поэтому при известном навыке все сверлят на ощупь. В сущности, ничего сложного, если рука набита. У меня она была набита.

Стало быть, сверлю я. Тырк-тырк-тырк. Идет дело. И вдруг чувствую, что очередной тырк дался мне как-то уж очень легко. Гляжу – мама дорогая! Я просверлил мимо. То есть просто пропорол корпус. И не кофеварки какой-нибудь – ракеты! Выходит, я не только своего товарища подвел, за которым этот номерной блок записан, но и… В общем, тюрьма по мне плачет и ручкой манит. А в лучшем случае придется возместить стоимость. Сколько – я даже думать не хочу. Много.

Хмель из меня, надо думать, вышибло сразу. Кстати, с того случая я на работе никогда не пил. Никогда. За исключением, конечно, коллективных мероприятий.

Что делать? К кому бежать сдаваться и вообще? К счастью, ума хватило по начальству не идти. Сначала к своим. Мол, мужики, подскажите как и что. И вообще просветите.

Был у нас один хороший малый, Виктором звать. К тому времени он уже несколько лет в цехе проработал, вроде как сторожил, хотя были у нас и такие, как тот же Семен, которые, кочуя из цеха в цех, оттрубили на заводе лет по двадцать с лишним. Скряги, надо сказать, жуткие. Сделка, в смысле, сдельная зарплата, такому превращению очень способствует. И все пили. Исключений этому я практически не знаю.

Так вот Виктор. Первое, что он мне посоветовал, это не суетиться и не поднимать шум, а для начала просто взять и заменить один лист, ту самую половинку отсека. Ну, это возможно, они у нас на стеллаже рядышком лежат. А с запоротым-то что делать? Потом покажу.

Ну, потом так потом.

Поменял я половину обшивки, но больше мой товарищ к работе меня не подпускает. И правильно, скажу я вам, делает.

Кое-как дождался вечера. А без дела да на нервах время ох как долго тянется. Часов в пять наше начальство стало расходиться. Начальник цеха, мастер, ОТК, инженер и прочие. И что делает Виктор? Просто берет этот брак и режет его такими здоровенными ножницами на квадратики величиной так с ладонь, а потом все это велит мне выбросить в контейнер со стружкой.

Я в недоумении. Пропаганда в советское время была сильна, про Знатоков всяких с Джульбарсами фильмов я насмотрелся в избытке, найдут ведь как пить дать. Как тогда? А если вдруг кто заметит? Преступление же!

– Забудь, – посоветовал мне Виктор. – И никому не говори.

Мудрый был человек. И опытный. Никто ничего не заметил.

Но все это я к чему? Не потому, чтобы побахвалиться своей мнимой крутизной или там какой-то необыкновенной находчивостью. А к тому, чтобы дать почувствовать атмосферу цеха. Чтобы подвести к истории об истинном герое этого повествования, чтобы рассказать о Степане.

Степан был у нас сварщиком. Классным, надо думать, специалистом. Аргонная сварка, точечная сварка – какая угодно. Вообще-то сварщиков у нас было два, но если что сложное или срочное – это к Степану. И мужик он был хороший, незлобивый и не жадный.

Про наше ОТК я уже упоминал – звери. С увеличительным стеклом шов принимали. Ни единой раковинки быть не должно, никакого лишнего наплыва или наоборот утоньшения. А шов-то с метр длиной. На одном отсеке их четыре. Точнее два, но как бы это сказать, кольцевых. Словом, работа ювелирная. И требования к ней – жесткие. Ну, начнем с того, что место сварки требуется обезжирить, для чего Степану выдавался спирт. Если не ошибаюсь, то литра четыре в месяц.

Стоит ли говорить, что все наши алкаши числили Степу в своих самых закадычных друзьях. Да и он тоже в трезвенниках не значился. Да и как тут устоишь-то, когда ОН вот, прямо под рукой. Поэтому ОН на протирку не шел никогда, вместо этого использовался ацетон, которого у нас было хоть залейся.

Что такое ОН, нужно пояснить, потому что многие этого могут и не знать. Это из анекдота, автор которого, как часто бывает, неизвестен. Анекдот такой.

Захватывают чапаевцы железнодорожную станцию, а уже через полчаса прибегает к Чапаю Петька и говорит:

– Василий Иванович, на путях белые цистерну со спиртом оставили.

– Откуда знаешь?

– Да у нее на боку С2Н5ОН написано. Вот такенными буквами! Я попробовал – точно спирт. Что делать? Может, на землю вылить?

– Нельзя, взбунтуются бойцы. А нам во время наступления бунта никак нельзя допустить.

– Ведь перепьются же хлопцы!

– Это точно. Значит так, приказываю. Надпись закрасить!

Петька находит немного краски, залезает на цистерну, закрашивает, но краски хватает только на первые четыре символа. Ладно, черт с ним, решает бравый ординарец, все равно не поймут.