Именно на том обеде, который г-н Буассо устроил в пятницу, чтобы иметь возможность разразиться своей великолепной тирадой: «Простите, господа, я вынужден вас покинуть, так как у меня назначено деловое свидание в моей ложе в Опере», — двое или трое из обедающих отлично заметили взгляды, с помощью которых г-жа Буассо ежеминутно справлялась о мнении Федера по поводу всего того, о чем говорилось за столом. Федер считал, что не нарушает своей клятвы казаться равнодушным, стараясь научить любимую женщину правильно относиться к различным явлениям парижской жизни. Ему ни за что на свете не хотелось бы слышать от нее повторения эксцентричных или, по меньшей мере, вульгарных мыслей, которые при всяком удобном случае изрекал г-н Буассо.

Провинциалы, заметившие взгляды г-жи Буассо и питавшие бесконечное почтение к ее превосходным обедам, не принадлежали к числу людей, боявшихся оскорбить ее тонкие чувства. Поэтому, когда Федер, видя, что г-н Буассо уходит на свое мнимое деловое свидание, крикнул ему: «Я попрошу вас завезти меня в одно место», — они поспешили заговорить с г-жой Буассо, осыпая художника неуклюжими похвалами, и эта женщина, чей тонкий ум схватывал в обществе малейшее притворство, отнюдь не была оскорблена похвалами по адресу молодого человека, хотя эти похвалы были продиктованы исключительно желанием обеспечить себе несколько хороших обедов. Один из прихлебателей, особенно отличившийся бесстыдством своих комплиментов, был приглашен в ложу Оперы на тот же вечер и сверх того не был забыт в списке приглашенных на ближайший обед.

Далеко не преувеличивая силы испытываемого им чувства, Федер, напротив, был склонен, сам того не замечая, приуменьшать его значение. Он твердо верил, что скоро возобновит свои набеги на воскресные балы в окрестных деревушках. После признания, которое он так смело высказал в беседе с Валентиной, ни одно слово любви ни разу не сорвалось с его уст. «Она сама должна попросить меня произнести это слово!» — сказал он себе вначале, но не это являлось истинным мотивом его поступков. Он находил величайшее наслаждение в чрезвычайной близости, установившейся между ним и Валентиной и распространявшейся на каждую мелочь; он совсем не торопился менять свою жизнь. «В сущности, — думал он, — она осталась такой же монастырской воспитанницей, какой была раньше. Если я сделаю шаг вперед, то этот шаг должен решить все. Если одержит верх религия — что очень вероятно, — она убежит в Бордо, куда я не могу последовать за ней из соображений приличия, и каждый вечер я буду лишен чудесного часа, который придает интерес всему остальному дню и составляет главную радость моей жизни. Если же она уступит, то будет так, как было со всеми другими: через месяц-другой я найду одну скуку там, где искал наслаждения. Пойдут упреки, а вскоре за ними придет разрыв, и я опять-таки буду лишен чудесного вечернего часа, ожидание которого скрашивает весь мой день».

Валентина, со своей стороны, не так ясно разбираясь в своих чувствах, как Федер (ей было всего двадцать два года, и бóльшую часть своей жизни она провела в монастыре), начинала серьезно упрекать себя. Она часто повторяла себе: «Но ведь в наших отношениях нет ничего предосудительного». Затем она сделала открытие, что без конца думает о Федере. Потом, к невыразимому своему стыду, она заметила, что ее непреодолимо тянет к Федеру, когда его нет с ней. Она купила банальную литографию, вставила ее в рамку и на высоте четырех футов повесила над фортепьяно: ей показалось, будто один из изображенных на ней мужчин обладал сходством с Федером. Чтобы оправдать присутствие этой литографии, она купила семь других. Сидя одна в своей комнате, погруженная в мечты, она нередко осыпала поцелуями стекло, под которым находилось изображение походившего на Федера молодого солдата. Как мы уже сказали, диалоги молодых людей не заслужили бы упрека со стороны самых почтенных и самых высоконравственных людей, только этим людям не следовало бы чересчур внимательно следить за их взглядами.

Результатом угрызений совести Валентины и системы поведения Федера явилось то, что он без любви совершал поступки, говорившие о самой сильной страсти. Так, например, много времени спустя после окончания портрета-миниатюры Валентина пожелала осмотреть ателье художника. Воспользовавшись моментом, когда Делангль и два или три спутника г-жи Буассо рассматривали прекрасную картину Рембрандта, Федер перевернул одно из полотен, делавших его ателье неплохой картинной галереей, и показал Валентине великолепный портрет, написанный масляными красками и изображавший монахиню: это был превосходный портрет самой Валентины. Она сильно покраснела, и Федер поспешил присоединиться к обществу Делангля. Но когда г-жа Буассо собралась уходить, он сказал ей, казалось бы, с самым равнодушным видом:

— Я взял на себя смелость показать вам портрет этой монахини не случайно. В моих глазах этой вещи нет цены, но даю вам слово, что если вы не скажете сейчас: «Я дарю вам ее», — я завтра же отнесу эту картину в лес Монморанси и сожгу ее.

Валентина опустила глаза и произнесла, сильно покраснев:

— Хорошо, я дарю вам ее.

Нежная дружба, которую Федер не хотел прекращать и которая целиком выражалась во взглядах, могла бы дать повод для сильно компрометирующих догадок, но г-н Буассо был далек от каких-либо подозрений. Этот человек признавал лишь реальные факты, и вещи воображаемые или только возможные для него не существовали. Видя то влияние, которое оказывали на правительство крупнейшие банкиры и прочие денежные тузы, он понял, что власть покинула аристократическое Сен-Жерменское предместье с его громкими именами и перешла в салоны финансистов, умевших при случае быть дерзкими с министрами.

— В провинции мы и не подозреваем, — говорил Буассо жене, — как легко люди вроде нас могут сделать карьеру, и право же, я способен стать кое-чем получше скромного вице-президента коммерческого трибунала. Не сочти я уместным, живя в Бордо, выбросить тысячу луидоров и показать моей молодой жене Париж, я бы так никогда и не узнал истинного положения вещей. В Бордо я стану приверженцем свободы печати и выборной реформы, в Париже произнесу несколько речей в том же духе, но во всех важных случаях буду всецело подчиняться тому из министров, который окажется в наибольшем почете. Вот так-то люди и становятся главными сборщиками податей, пэрами Франции и даже депутатами. Если бы я сделался депутатом, мой молоденький адвокат без практики стал бы сочинять для меня прекраснейшие речи. Вы очень красивы, чистота вашей души отражается на вашем лице и придает вам ту наивную прелесть, какую не часто встретишь в Париже, в особенности у банкирш. (Это наш Федер научил меня этому дерзкому слову.) Словом, вы накануне величайших успехов, стоит вам только пожелать. Так вот, умоляю вас на коленях: пожелайте этого. Я сам, ваш муж, прошу вас быть хоть немного пококетливее. Так, например, на будущую пятницу я пригласил к обеду двух главных сборщиков податей. Надо полагать, что у себя дома они имеют возможность обедать лучше, чем у нас. Постарайтесь же завести с ними оживленный разговор; притворитесь, что с интересом слушаете их, и, между прочим, упомяните о прелестном английском саде, который я разбил на восхитительных берегах Дордони в десяти лье от Бордо. Скажите им, что этот участок я купил исключительно ради тех двух десятков высоких деревьев, что там растут. Если представится подходящий случай, можете добавить, что сад этот — точная копия того, который некогда устроил Поуп [16] в Туикенхеме. Затем, если вы захотите сделать мне еще большее одолжение, то скажете им, что увлеклись красотой этого очаровательного местечка и уговорили меня построить там дом, но требуете, чтобы он не походил на замок, так как вы питаете отвращение ко всему претендующему на внешний эффект. Для меня важно покороче познакомиться с обоими сборщиками. Подобные господа являются естественной нитью, соединяющей денежных тузов с министром финансов, а через этого министра мы доберемся и до других. Кроме того (эту мысль мне подал Федер), хорошо бы вам сделать вид, будто вы имеете неограниченное влияние на все мои прихоти и важные решения, — и вы действительно приобретете это влияние, стоит вам только пожелать. Для видимости я отдаюсь в полное распоряжение своих новых друзей. Все это люди весьма состоятельные, и мое ухаживание за ними не ограничивается словами. Вы прекрасно понимаете, что в этой болтливой стране лесть успела им прискучить и утомить их. Что касается меня, я стараюсь понравиться им другими средствами: я даю им долю в весьма выгодных сделках. Однако у меня есть предохранительный клапан. В том весьма вероятном случае, если эти господа захотят сорвать с меня слишком изрядный куш, я сошлюсь на желание или каприз прелестной женщины, которая так часто блистала перед ними умом на наших званых обедах по пятницам, и таким образом сумею защитить свои деньги, не вызывая с их стороны особых сомнений в моей преданности их интересам.

Как явствует из этого разговора, Федер не только приучил свои уши выносить громовой голос вице-президента коммерческого трибунала, но даже сам искал возможности беседовать с ним и, сумев польстить его безудержному тщеславию, внушил ему несколько мыслей, необходимых для увеличения его состояния. Не будучи сам богат, Федер делал вид, что испытывает безграничное почтение к счастливцам, обладающим состоянием. Буассо был, видно, твердо убежден в его уважении, если обращался с ним так же, как со своими новыми друзьями, набранными им в среде денежных тузов, главных сборщиков податей и т. п. С кажущимся равнодушием (можно себе представить, с каким успехом разыгрывал кажущееся равнодушие тяжеловесный и алчный г-н Буассо) он показал художнику различные бумаги, из которых явствовало, что он, г-н Буассо, унаследовал от отца незаложенное недвижимое имущество стоимостью по меньшей мере в три миллиона и что приданое его жены, равнявшееся девятистам пятидесяти тысячам франков, было вложено в разные промышленные предприятия Бордо. Сверх того, у г-жи Буассо было двое довольно богатых и бездетных дядей.