Ангел понимал, только сказать не мог.

– Ты, наверное, любовь много раз видел... конечно, как иначе. А я вот только один раз. Настоящую любовь. Можно расскажу? Больше никому не рассказывала... У нас в колледже был дивный парк, в нем местные любили гулять. И вот как-то пошла я с учебниками, села на травку, читаю. Замечаю: по аллейке идут старичок и старушка, такие чистенькие, ухоженные. И вдруг бабушке стало плохо, схватилась за сердце, дышит еле-еле. А рядом – никого. Старичок засуетился, посадил на лавку, заставил проглотить таблетку, а у самого руки ходуном ходят. Бабушке вроде полегчало, задышала, улыбается и даже сама встает. И тут... дедуля, еще трясясь от волнения, хватает ее, обнимает и прижимает к себе, словно только что встретил после долгой разлуки. Старушка потонула в объятиях, маленькая такая, счастливая, улыбается, хоть еле дышит. А старичок целует ее, плачет, ласково приговаривает и не может отпустить, как будто готов отдать жизнь, если бы попросили, или бы умер на лавке вместе с ней. Уж не знаю, сколько они прожили, наверно и ругались, и обижались, но вот стоят посреди аллейки и счастливы, что вместе, что дышат, что держат друг друга, что любят. Как памятник настоящей любви. Такая сила в них, такая нежность, такая необходимость любить другого, беззаветность, что ли. Смотрю на них, а у меня слезы сами катятся. Ничего не могу с собой сделать... Вот это любовь. Когда неважно, сколько тебе лет, когда не можешь без другого на самом деле жить, дышать, когда прижимаешь его к себе, прячешь от невзгод, защищаешь любой ценой, себя готов отдать. Отдать ради другого... Оказывается, так бывает... Наверное, у них секс неплохой был. Только не это главное.

Нечего было сказать, да и незачем, все равно, кроме Мусика, жаловаться некому. Этот случай он видел в досье, но не придал большого значения. Упустил, прозевал, прошляпил, а еще ангел. Какой позор.

Поерзав на подушке, овечка тихо сказала:

– Прости, ангел, я устала, посплю. А ты присматривай за мной получше, а то я такая дура, выкину что-нибудь, потом жалеть буду. Предупреждай, когда меня занесет.

Прикрыв веки, задышала ровно.

Бурная радость рвалась наружу. Кутнуть бы на все штрафные. Но сначала – поблагодарить овечку. И Тиль воспользовался советом Торквемады.

Завыла сирена, зажглись тревожные лампочки, в комнату вбежали медсестра с Владимиром Николаевичем, задержавшимся в доме. Сердечный приступ, внезапно поразивший Тину, ликвидировали двумя уколами.

От стыда Тиль не знал, куда спрятаться. Казалось, даже Мусик осуждающе блестит лакированными боками. Такую глупость устроить: своими руками чуть не убить овечку. Стыд и позор. Пусть ему безжалостно отсыплют штрафных, заслужил.

Чтобы хоть как-то оправдаться, Тиль замахал крыльями, нагоняя незримую прохладу, надеялся хоть так загладить ошибку.

Постепенно суматоха улеглась. Тина погрузилась в глубокий, здоровый сон. Доктор уехал. Уставшая медсестра отпросилась выпить чаю, Виктория Владимировна отпустила ее, а сама заняла место у изголовья. Вглядываясь в спокойное лицо дочери, она словно искала какие-то одной ей известные следы или намеки. А потом, внезапно обернувшись к фотографии мужа, показала неприличный палец и одними губами послала на все лады.

Варианты прогнозировали «ясно».

Ангел с мотоциклом, стараясь не шуметь, выскользнули из спальни овечки.

На повороте Мусика занесло в воздушную яму, вихрь ниоткуда завертел волчком, разметав ориентиры, пока колесо мотоцикла не уперлось в громаду, покрытую армейским камуфляжем. Ангел-сержант лениво вскинул ладонь к козырьку:

– Как служба, кадет?

Тиль искренно обрадовался нежданной встрече. Витька, точнее – Ибли, уставился на ворот комбинезона, хмыкнул и сдержанно поздравил с обретением крыльев:

– Не знал, что ты такой ловкий, старик. – Добавил он хмуро: – Не знал.

Тилю было приятно и досадно, что бывший друг так странно воспринял его маленькую победу, словно завидует.

– Случайно, овечку надо было спасать.

– Значит, спас?

– Спас... А у тебя как дела... То есть служба?

Простой вопрос привел Витьку в странное состояние: как будто еле взнуздал вскипавшую злобу.

– Знаешь, старик, что труднее всего здесь? – сказала он, втискивая кепи под погон. – Отсутствие времени. Когда нет времени, когда его нет вообще, когда нет секунды, минуты, часа, дня, месяца, года, столетия, а только ровное «сейчас». Так хочется куда-нибудь опоздать.

– Я понимаю... – попробовал вставить Тиль.

– Ни хрена ты не понимаешь, старик. Молодой еще понимать. Молодой ангел. Я вот одно понял: сколько потрачено там впустую, сколь зря потеряно. Зря. Вот бы повторить еще раз. Хотя бы раз. Что бы отдал за это? Что?

– Не знаю. Не думал как-то... Я тут за зеркало случайно сунулся...

– Кто разрешил?

– Случайно вышло...

– Запомни, кадет: ангелу за зеркалом делать нечего! – рявкнул опытный ангел по-командному. – Нечего. А то влепят И.Н., и почесаться не успеешь.

– А что там?

– Лучше не знать. Вопрос закрыт.

Выпустив пар, Витька смягчился:

– Чего в овечку вцепился, старик? Вон сколько штрафных набрал, пожалел бы себя. Она ведь не оценит. Нет, не оценит.

– У меня одна вечность, – Тиль не понимал: шутит или всерьез прощупывает бывший друг. – Деваться некуда.

– Деваться всегда есть куда. Всегда.

– С удовольствием сел бы и ничего не делал.

– Так и не делай. – Витька хитро подмигнул. – Видел, чтобы кто-нибудь из старых ангелов напрягался? Вот именно. Они знают: бесполезно. Вот так, старик, бесполезно.