Впереди, в клубящемся тумане, стихли выстрелы.

– Подожди, Рыжая, сейчас не до тебя…

Внезапно Тарзан ощетинился, присел.

– Ага, – проворковал мягкий бархатный голос, ворвавшийся в разговор. – Все трое здесь. Вот вы-то нам и нужны.

Бракин посмотрел назад и с ужасом увидел большую белую волчицу. Она спокойно лежала позади них на дороге, гордо подняв огромную морду.

А впереди из тумана показался мутный силуэт черного мертвеца. Мертвец шел ровно, медленно, неотвратимо. Вся его одежда была разорвана пулями, и во лбу чернела дыра. Но он был по-прежнему жив и готов действовать.

– Хорошо, что я не убила тебя тогда, в лесу, – сказала Белая и почти ласково посмотрела на Тарзана.

– Ну, так кто же из вас охраняет Деву?

– Я! – быстро сказал Бракин. И даже стал быстро-быстро перебирать лапами.

Белая пренебрежительно взглянула на него. Усмехнулась.

– Твою Деву я знаю. Жадная старуха, заболевшая от жадности и глупости. Нет, – Белая качнула широкой седой мордой. – Дева должна быть молодой. И если не слишком красивой, то обязательно доброй.

– Тогда – я! – сказала Рыжая, выступая вперед. Она отчаянно трусила, но уличное воспитание давно уже приучило её проявлять чудеса храбрости именно тогда, когда нападает трусость, кидаться в опасность с головой; это всегда помогало в боях с почтальонами, продавцами, дворниками, и враждебными стаями, живущими в поселке за переездом – в Усть-Киргизке.

– Ты не только хитрая, лисичка, но еще и на удивление смелая, – сказала Белая.

И внезапно поднялась на все четыре мощных лапы.

– Вон идет тот, кто по запаху узнаёт врагов ночи.

Ка остановился неподалеку. Казалось, он смотрит на всех сразу, одновременно; может быть, так казалось потому, что дырка от выстрела из помпового ружья была похожа на третий глаз.

Ка медленно поднял руку в изорванном в клочья рукаве и молча указал на Тарзана.

– Тихо! – прикрикнул Витёк, берясь за баранку.

– Чего «тихо»? Сматываться пора! Я в него шесть пуль всадил, ни разу не промазал! – сказал Санька.

– А он всё равно живой, – сказал Рупь-Пятнадцать, хотя его никто и не спрашивал.

Витек еще раз сказал:

– Тихо! Убью!..

– А чего… – начал было кто-то, но ему закрыли рот ладонью.

Издалека доносились воющие сирены милицейских машин.

– Далеко… – сказал Витек. – Успеем.

И он нажал на газ.

– Ты куда? – спросил Санек.

– Мы его, гада, на таран возьмем…

– Убей этих троих. Больше они нам не нужны, – сказала Белая, поднимаясь во весь свой гигантский рост.

И, больше не глядя на них, в три летящих прыжка преодолела расстояние до цыганского дома и исчезла в воротах.

Ка поднял руки и присел. Руки у него оказались такими длинными, что все три собаки оказались в полукольце: позади них высился забор.

Собаки ощетинились, припали к земле, медленно отступали, рыча. Только Рыжая сделала попытку проскользнуть под рукой Ка, но не смогла, и отлетела к забору.

Туман все еще не рассеялся. И в этом тумане позади мертвеца засветились два ярко-желтых огромных глаза. Взревел двигатель, и глаза стали стремительно приближаться.

В самый последний момент Ка почувствовал угрозу сзади. Он обернулся, привставая. Но подняться на ноги не успел. Огромные желтые глаза приблизились вплотную и какая-то неведомая, страшная сила, более грозная, чем сила самого Ка, ударила его в колени и подбросила высоко вверх.

Ка издал странный звук. Он упал на ветровое стекло, побежавшее трещинами.

Прямо перед собой Санька увидел темное неживое лицо с разорванной щекой и обнажившимся краем белой кости.

Санька хотел заорать, но тут Витек резко затормозил, и Санька разинутым ртом налетел на поручень над «бардачком». Боли он не почувствовал, и продолжал беззвучно орать; изо рта заструилась кровь.

Ка снесло с капота, он упал на дорогу и покатился.

Полежал секунду-другую, – и зашевелился.

У него были переломаны ноги, но он умудрился подняться, как бы соскальзывая, припадая на руки. Темное лицо, поднятое к машине, ничего не выражало.

– Так, да? Так?? – заорал Витек, сдал назад, и снова рванул вперед.

Белой вдруг не стало. Вместо неё в воротах оказался человек в помятой милицейской форме, почему-то без зимней куртки, и даже без шапки.

Он вошел в ярко освещенный уличными лампочками двор. Увидел трех или четырех собак, чуть ли не разорванных на куски, увидел человека, лежавшего на крыльце, свесив курчавую голову с нижней ступеньки. Неподалеку, привалившись спиной к фундаменту, сидела толстая женщина в одной рубашке. Голова ее была вывернута, и глаза, обращенный вниз, тускло отражали свет.