– То есть? – поднял брови Густых.

– Это нечто нематериальное.

Члены комиссии разом заговорили, замахали руками, кто-то даже тихонько засмеялся.

Густых восстановил тишину одним взглядом. Спросил, обращаясь ко всем сразу:

– А у вас есть другие объяснения?

– Объяснений может быть сколько угодно, – проворчал Ильин. – Психоз, галлюцинация. Фокус, в конце концов: выкрасили волкодава белой краской и натравили на Максима.

Повисло тяжелое молчание.

Густых прихлопнул по столу – в точности так, как это делал губернатор.

– В последние дни множество бродячих и бывших домашних собак покинули город, прячась по окрестностям. С них мы и начнем. Одновременно в районах области, где обнаружены волки, создаются команды лучших охотников, желательно из местных жителей, хорошо знакомых с местностью. Приказываю: операцию по отстрелу волков и бродячих собак начать завтра. Точнее, она уже началась. Но завтра вступит в решающую стадию. Есть вопросы?

– Некоторые частные предприятия в районах в технике и горючке отказывают, – пробурчал начальник штаба управления по ЧС.

– Действует мобилизационный план, – сказал Густых. – И он касается предприятий всех форм собственности. Список «отказников» у вас есть?

– Так точно! – начальник штаба вскочил и положил бумагу на стол перед Густых.

Густых глянул в список, передвинул его Кавычко и сказал:

– Андрей Палыч, займитесь немедленно. Обзвоните всех, из-под земли достаньте. Если будут отказывать – оформляйте обращение в военную прокуратуру. Теперь всё?

Члены комиссии молчали. Но Коростылев вдруг сказал скрипучим голосом:

– А как же быть с фантомом, Владимир Александрович? Ведь, как я понял, эта волчица сейчас в городе.

– С фантомами мы не работаем, – отрезал Густых. – Все патрули, военные, милиция, даже ветеринары оповещены.

– А есть ли предположение, где она, так сказать, дислоцируется? Надо же ей где-то скрываться, отлёживаться днём… – не отступал Коростылев.

– Предположение есть. Но пугать я вас не хочу, – загадочно отрезал Густых.

Коростылев встал, поклонился и сказал:

– А меня, Владимир Александрович, запугать не так-то и просто.

Густых снова поднял брови, а Кавычко наклонился к нему и стал что-то быстро шептать, поглядывая на Коростылева. Под конец он покрутил пальцем у виска.

И взглянул на Коростылева. А взглянув, вздрогнул: глаза этнографа за разбитыми стеклами очков внезапно вспыхнули пронзительным янтарным светом.

Когда все вышли, Густых сказал Кавычко:

– Не нравится мне этот Коростылев. Говоришь, пустая комната?

– Ну да. Холодина, иней на стенах прямо лохмотьями. А сам – в костюме и босиком на какой-то шкуре лежит.

– На какой?

– На белой.

Оба заметно вздрогнули и взглянули друг на друга.

После довольно долгой паузы Густых сказал:

– Ну, вот что. Надо поинтересоваться, кто это такой – Коростылев.

Кавычко просиял.

– Владимир Александрович, досье на Коростылева я начал готовить еще по указанию Максима Феофилактовича.

– И где оно?

Кавычко пожал плечами.

– Может быть, в его сейфе, или здесь, в бумагах.

– «В бумагах», – передразнил Густых. – Что, прикажешь выемку производить?

Кавычко кашлянул. Придвинулся к Густых и сказал:

– Я сам занимался некоторыми вопросами. Например, связался с жилконторой лесопромышленного комбината, на балансе которого был этот дом. Так вот, в 1981 году в этом доме проживала семья из трех человек – молодые родители и сын. Дом они получили от тестя, ветерана войны, который получил от горисполкома трехкомнатную квартиру. Так вот. В один день вся семья заболела и оказалась в реанимации.

– Чем заболела?

– В официальной справке, которую мне выдали по приказу Ковригина в Третьей горбольнице – осложненный дифтерит. Сначала умерла девочка, а потом и родители. Дом был продан некоему Свиридову, работавшему на хладокомбинате. В 1990-м году Свиридов внезапно скончался от острой сердечной недостаточности. Ему сорока лет еще не было. Проживал один, хотя к нему приходила женщина.

– Что за женщина?

– Наверное, знакомая. Сожительница. Проводила с ним несколько суток и уходила, – это по свидетельству Анны Семеновны Лаптевой, соседки. Её опрашивал сам Чурилов.

– И где эта женщина? – не без труда соображая, спросил Густых.

– Лаптева? Ей уже за восемьдесят было, скончалась несколько дней назад.

– Да причем здесь Лаптева! Эта приходящая сожительница!..

Кавычко развел руками.

Густых смотрел на Кавычко расширившимися глазами.

– И ты все эти дни молчал? – сурово спросил он.