Шрифт:
Но Меченого за бордюром витрины, утыканном осколками толстого стекла, не оказалось. Зато все пространство аптеки, насколько хватало глаз, было устлано мириадами белых костей. Еще одно кладбище…
Кладбище иллюзий. Игорь рывком поднял на ноги слабо соображающего «вождя» и волоком потащил его прочь от западни, даже не оглянувшись ни разу на приманку, на рассыпанные вокруг, словно осенние листья листья, суррогаты человеческого счастья…
Пинскер пришел в себя, когда проклятый броневик остался далеко позади. Казалось, он ничего не помнил после того, как они втроем покинули подземелье и все озирался вокруг, спрашивая про сгинувшего Меченого. Что ему мог ответить Князев?
Завидев букву «М» над входом на станцию Преображенская площадь, Пинскер страшно оживился.
– Человеком тебя сделаю! – покровительственно хлопал он Князева по плечу. – Я тут ого-го. Кое-чего стою. Акция провалилась? А что акция? Обстоятельства непреодолимого характера. Без поражений не бывает побед. Придется побороться, конечно… Но ты ведь подтвердишь, что я действовал правильно? Подтвердишь?
Тот момент, как они оказались в метро, Игорь помнил нечетко. Выпало что-то из его памяти. Будто бы кто-то сбил его с ног, вырвал из рук оружие… И еще удары, в том числе по голове, огненные вспышки боли, негодующий тенорок Пинскера где-то на границе восприятия… И благословенная непроницаемая чернота. Мягкая как одеяло и покойная…
Окончательно очнулся он в камере. Маленькой, совсем не похожей на ту, памятную. Нет, не маленькой – крошечной. Шаг на полтора. В этом бетонном шкафу нельзя было лечь и даже сесть толком – можно лишь неудобно подвисать, упираясь спиной в неровную ледяную стену, а коленями и лбом – в противоположную. И он снова провалился в тревожный полусон, чтобы вскоре проснуться от мучительной боли в шее и спине. И голове опять крутилась полузабытая детская считалочка: «Два-три, три четыре – мы одни в пустой квартире. Семью восемь, три-пять, я иду тебя искать…»
А потом начались многочасовые допросы:
– Имя, фамилия, отчество.
– Не помню…
– Откуда пришли?
– Не помню…
– Кем наняты?
– Не помню…
И снова побои, на которые он, прикованный наручниками к табурету, не мог ответить. Короткое беспамятство, приводящий в чувство укол и снова допрос…
Как же хотелось спать! Упасть прямо на пол пыточной, прижаться щекой к грязному бетону, словно к пуховой подушке, и смежить веки. Когда же он в последний раз спал?..
Мощный удар в челюсть, черная вспышка боли, вкус свежей крови во рту… Привычный уже солоноватый вкус…
– В сотый раз повторяю, подследственный: имя, фамилия, отчество.
– Не помню…
– Не спать! Имя, фамилия, отчество?
Игорь ощупал языком зубы и тупо удивился, что все на месте. Ему-то казалось, что ни одного уже не осталось. Но ничего – шатаются, правда, но все целы.
Как ненавидел Игорь себя прежнего, наивного, пытавшегося помочь всем на свете. Ненавидел плотного, мордатого следователя в темно-синих галифе, наглухо застегнутом табачного цвета кителе с ромбиками в красных петлицах и в фуражке с краповым околышем и синей тульей. Фуражку следователь, перед тем как приступить к «активному воздействию», аккуратно вешал на стену, где для нее был предусмотрен отдельный крючок. А после этого подолгу, как хирург, с хрустом разминал пальцы рук и медленно натягивал черные кожаные перчатки. Перчатки нужны были, что следователь не ссадил себе кожу на костяшках.
Все в этом кабинете было Игорю ненавистно: массивный стол, заваленный папками личных дел, табурет, привинченный к полу, серые стены с коричневыми брызгами и потеками, происхождение которых было ему досконально известно. А больше всего он ненавидел трехцветный плакат на стене.
С плаката на Игоря сурово взирал и призывал к бдительности немолодой человек в черном костюме с галстуком и с красным бантом на груди – генсек Компартии Метрополитена товарищ Москвин. Его указательный палец был направлен прямо в лицо арестованного. Другая рука указывала на висевшую сзади табличку с надписью «Помни, враг не дремлет!»
Лицо следователя, который молотил, уминал, калечил Князева, Игорь видел не всегда. Следователь смотрел ему не в глаза, в куда-то в подбородок. Зато товарищ Москвин с плаката старался заглянуть заключенному в самую душу. И именно Москвина Игорь ненавидел изо всех сил. Хотелось подняться с табурета и харкнуть кровью в самодовольное лицо генсека. Но плакат висел недосягаемо далеко для тех, кого пытали.
– Имя, фамилия, отчество.
– Не помню…
– Откуда пришли?
– Не помню…
– Кем наняты?
– Не помню…
– Цель прибытия?
– Не помню…
Свинцовой тяжести удар по голове. Тьма. Тишина…
– За попытку шпионажа, диверсии и вредительства агент внешней разведки Рейха, – донесся откуда-то издалека механический, равнодушный голос, – обвиняемый Непомнящий приговаривается к высшей мере социальной защиты – расстрелу.
Страшную новость Игорь воспринял с облегчением.
Покой. Наконец он будет в покое.
А перед расстрелом, может быть, дадут хоть часок поспать по-человечески. Несмотря на вынесение приговора, пытка недосыпанием почему-то продолжалась.