А может права была мать. Пошел бы в институт, как все приличные люди, и без проблем. Военная кафедра бы от армии отмазала. И все довольны.

Из боковой улицы, в дыму и грохоте, выпал БТР. Без раздумий полоснул длиннющей очередью по окнам из пулемета. Для гарантии. Или для поддержки штанов. Это как кому нравится. А если и не нравится, то, по крайней мере, можно выбирать. И ГАЗон с ребятами. Бойцы посыпались на землю и сразу же, четко и красиво, как на ротных учениях, заняли круговую оборону, заглядывая прицелами автоматов в закопченные окна. Вот что значит тренировка! Все без суеты, все на полном серьезе. Не генеральское шоу, красоту показывать не обязательно. Но работают ребята — залюбуешься. По высшему разряду.

Да, как не обидно, а согласиться с тем, что пропал отпуск, все же придется. Но вопрос не этом. А совсем в другом. Прямо противоположном. А дальше что? В смысле куда?

Вся операция по эвакуации их бренных останков уложилась в несколько минут. И ГАЗон, старчески пофыркивая, первым втянулся в улицу. Вслед за ним, пятясь и водя стволами автоматов по угрюмым развалинам, отступили бойцы. Последним с перекрестка уполз БТР, угрожая закопченным окнам развалин, пулеметом.

— А как же я? Братцы, я же… — Закричал он, провожая взглядом рычащий БТР.

И замолчал. Понял ли, догадался ли, что не услышат, не остановятся и не вернутся.

Улицу же с уходящими машинами закрыла серая, неясная и зыбкая тень. Медленно поплыла к нему и остановилась в трех шагах. Не скрывая досады, так не хотелось оставаться одному в этой звенящей пугающей неизвестности, и не очень любезным взглядом окинул то, что молча висело перед его глазами — длинный черный плащ, похожий на балахонистый, судейский и капюшон, закрывающий лицо до самого рта. Неведомым образом угадал, что и плащ и капюшон — женские. И лицо под капюшоном тоже женское. Неестественное белое. Но не бледное. И притягивающее взгляд, как дорогой старинный фарфор. И с художественно вычерченными губами. Даже ножкой под черным балахоном постукивает. Откинула капюшон. Рука белая, с точеными пальчиками. Волосы, как вороново крыло, по плечам рассыпались. Над пронзительно черными глазами брови разбежались. И не угадаешь, сколько же лет под этой дивной, в прямом смысле, не земной красотой, прячется.

Удивленно поднял брови.

— Не трудись, воин.

Голос мягкий, как речная волна, говоря поэтическим языком, на перекатах журчит.

— Все равно не угадаешь. Марана я. Иногда просто Марой зовут. Повелительница смерти. — Сказала просто, и немного устало.

— Никогда бы не подумал. — Честно признался он. И полез пятерней к затылку.

— Почему это?

В голосе Мараны сквозили нотки обиды.

— На картинках ты старая и противная. Волосы седые, как войлок. Будто сроду не мыла. Нос крючком, а в руке коса. И прикид ломовой. Сплошные лохмотья. Брось, и ни один бомж не поднимет. Встречаются и того хуже….

Видно было, что Марана немного растерялась.

— Бывает, что и так прихожу. — Смущенно ответила она. На губах появилась легкая улыбка.

— По настроению?

Спешить уже не куда, коль сама Марана пришла по его грешную душу. Можно и поболтать.

— А почему бы и нет. Женщина, с какой стороны не посмотри. Могу иногда себе позволить. Или ты иначе думаешь? — Охотно согласилась богиня, хотя он не сказал ни слова, а только подумал.

— Честно?

— А разве можно иначе? — Удивилась Марана. — Перед лицом то смерти?

— Ну, если так, то обалдеть можно. — Какой смысл лукавить. Проще ответить, как есть. И отмазка наготове. Крыша по сути дела не на месте. — Обалдеть, не встать.

Наглость вопиющая. Но иногда срабатывает.

Богиня слегка наклонила голову и в прищур смотрела на него, пытаясь вникнуть в тайный смысл его слов. Но, очевидно, его взгляд показался Маране яснее его слов. И она снова улыбнулась.

— Значит, ты воин, не страшишься смерти? — Спросила она, и приблизилась к нему еще на шаг.

— Я похож на идиота? — Обиделся он. — Но если честно признаться, даже испугаться не успел. А сейчас уж что ее бояться? В смысле тебя. Теперь уж точно твой. Со всеми потрохами. С руками и ногами. Или с тем, что осталось. Как такой красоте отказать? Веди, куда надо. По дороге не рвану.

Капюшон упал на лицо Мараны. Тень колыхнулась, как под легким дуновением ветерка, теряя свои очертания. И теперь он уже по настоящему испугался. Куда он, такой? Без тела без…

— Эй, эй… подруга. Куда же ты? А я?

Но тень успокоилась, капюшон снова упал с головы, открывая лицо богини.

— Твой мир, воин…

— Олегом меня зовут. — Прервал он ее.

— Твой мир давно отказался, воин, — Продолжила она, медленно и устало, словно не расслышав его слов. — давно отказался от нас, старых богов. Теперь только единый волен в вашей жизни и смерти. И мы оставили его. Лишь изредка мы заглядываем сюда, чтобы вспомнить молодость мира. И свою молодость. Ушли мы, и затерялась Книга Мертвых, в коей каждому было определено начало жизни и ее конец. А вместе с ней ушло и то, что заставляло людей ценить жизнь, дорожить каждым прожитым днем. И уважать смерть.