Я была пресловутым камнем преткновения. Мухой в супе. Единственной неприятностью в большом деревенском, семейном в полном смысле этого слова доме.

На ринге в красном углу: нежелательная и совершенно нетипичная для благопристойного семейства подростковая беременность. Только давление родителей заставило Кей Джеффриз выносить и оставить ребенка. Отцом был даже не возлюбленный — просто парень из старшего класса, внимание которого настолько вскружило ей голову, что она не смогла отказать. Однажды вечером он подтолкнул ее дальше известного ей предела, а наутро не захотел ее знать. Результатом единственного свидания — если эту совместную ночевку вообще можно так назвать — стало дитя, не похожее на нее ни внешне, ни по темпераменту; дитя, чье появление на свет разрушило блестящее будущее, заранее спланированное со дня ее собственного рождения. Клеймо матери-одиночки она ощущала всегда и везде: в собственном доме, в соседских сплетнях, в том, что родители вмешивались во все — от времени кормления ребенка до марки подгузников. Без сомнения, то были самые мрачные годы ее жизни, при воспоминании о которых она содрогалась…

В белом углу: три запланированных и желанных ребенка, родившиеся в счастливом браке, на который ее родители уже и не надеялись, ведь на руках у нее был незаконнорожденный двухгодовалый довесок. И надо ж такому случиться — внебрачное дитя удочерил мужчина, которого она полюбила, замечательный надежный Билл Арнолд, готовый ради нее стать примерным отчимом. Потом родились дети, внешне и по характеру в равной степени походившие и на него, и на нее, — дети, чьи первые дни, месяцы и годы она вспоминала со сладкой ностальгической улыбкой. Дети из жизни, которая изначально была ей уготована, если бы школьный сердцеед в проклятый момент помешательства не повернул ее жизнь совсем в другом направлении. И если бы она не зачала меня…

Итак, трое детей, которые должны были появиться на свет, — против одного, которому здесь места не было. И как бы мы ни притворялись, равенства не получалось. В детстве я ощущала себя не плодом маминой школьной любви,а приемышем в семье, где один из родителей изначально не жаждал меня, а второй родитель охладел к идее отцовства, когда уже поздно было давать обратный ход. Жить в доме чужих людей, по мере возможности держаться в стороне, понимая, что само твое присутствие нервирует…

Глядя в окно поезда, я думала о Ребекке. Как и почему ее удочерили? Как она сама воспринимала свое положение в приемной семье? Ощущала ли она знакомое мне острое, щемящее одиночество? А эти изысканные вельветовые ободки для волос и золотые побрякушки — были ли они ширмой, за которой скрывалась отчужденность сродни моей? Как только поезд повернул на Дорсет, на фоне собственного размытого отражения в окне я увидела пышную зелень деревьев, купающуюся в лучах закатного солнца. И вдруг, буквально на секунду, вместо отраженного в окне своего лица я увидела лицо Ребекки с той самой фотографии с первых газетных полос — громадные прозрачные глаза, изящные черты и загадочная полуулыбка, которая могла скрывать что угодно.

В воскресенье мы с Карлом поехали в Пул, посмотрели триллер — выбирал фильм он, а я не возражала. Во время сеанса, держась за руки, мы жевали попкорн, смеялись, болтали — все как в былые дни в Рединге. После фильма поужинали в ближайшем ресторане. Внешне все стало как прежде, никто из нас за весь день ни разу не упомянул имени Ребекки.

Однако все это время часть моего сознания была занята ею. Я чувствовала, что ее тайна угнездилась где-то в дальнем уголке моего мозга, но старалась не обращать на это внимания. Признаться, когда в понедельник утром Карл уехал на работу, я вздохнула с облегчением, потому что не нужно было скрывать глубину своего интереса к делу Ребекки Фишер. А интерес этот стал уже сугубо личным, не предназначенным для посторонних ушей и глаз. Особенно сейчас, когда этот интерес, в связке с определенными людьми и событиями — с мистером Уиллером, со смертью Сокса, — оказался еще и тесно увязан с моими страхами.

Узнать в справочной номер телефона социальной службы Восточного Ланкашира было проще простого, зато куда сложнее оказалось дозвониться до отдела приемных детей и семей. Меня до бесконечности отфутболивали от одного чиновника к другому, пока на другом конце линии не рявкнула раздраженная дама. Я поинтересовалась, ведется ли учет передачи детей в приемные семьи, и если да, то велась ли такая регистрация в 1960-е годы. Я представилась даме как публикующийся писатель и объяснила, почему именно меня интересует Ребекка Фишер. Собеседница моя насторожилась, в голосе зазвучало подозрение, однако она мне не отказала.

— Перезвоните часа через два, — предложила она. — Я попытаюсь выяснить, что для вас можно сделать.

Я поблагодарила даму, а повесив трубку, сообразила с досадой, что не узнала ее имени.

Выйдя в сад, чтобы снять с веревок выстиранное белье, я через ограду увидела Лиз с распущенными, развевающимися по ветру волосами и в садовых перчатках, она подрезала розы, увившие шпалеры у задней стены дома. Подняв голову, она с улыбкой махнула рукой.

— Анна, здравствуйте, какое чудесное утро, не правда ли? Похоже, и лето будет прекрасным. В это время в прошлом году такой теплыни не было.

И снова, как в день похорон Сокса, я невольно задалась вопросом, насколько показным было ее неизменное благодушие и не страдает ли она в глубине души так же сильно, как в день смерти кота. Но Лиз явно не горела желанием плакаться мне в жилетку. У нее семья, друзья и вообще масса людей намного более близких, чем я.

— Утро замечательное! — отозвалась я. — Отнесу, пожалуй, белье и выйду в сад, подышу воздухом.

Так я и сделала спустя десять минут, захватив из сарая складной шезлонг. Я поставила его на открытом месте — жутко боюсь пауков. Из-за изгороди снова раздался голос Лиз: