— И что дальше?

— А ничего. Стекла она вставила, но никогда больше не обращалась в полицию и никогда ни с кем из нас не обсуждала того, что произошло. Но вы можете себе представить, каково ей было. Даже будь она поразговорчивей, с ней мало кто захотел бы связываться после этого. Короче, она ни с кем ни единым словом не обмолвилась. Мы только глядь — а ее дом уже объявлен на продажу. И шести недель не прошло, как ее и след простыл.

— Выходит, те, кто это сделал, так и не оставили ее в покое, — задумчиво произнесла я. — Они снова угрожали ей, а она уже не верила, что полиция способна ее защитить.

— Сдрейфила и дала деру. Сообразила, что оправдаться ей нечем, — вынесла безапелляционный приговор Морин. — И вот что я вам скажу, милочка, — такие, как она, не стоят сочувствия добрых людей. Кто-то пронюхал, что она за птица и что натворила, — оно и к лучшему. Пусть катится отсюда, здесь ей не место. Помнится, я читала об этом в газетах, сразу как замуж вышла. Жуткая история. И плевать мне на то, что соцработники говорят. Тут двух мнений быть не может: коли уж злодей — так он завсегда злодей.

Искра сомнения вспыхнула у меня в сознании.

— Когда это все случилось?

— А вы будто не знаете? — Впервые с начала разговора на лице Морин появилось смущение. — Ой, простите, милочка. Я-то думала, вы должны знать.

— Знать — о чем?

— Все это было перед самым вашим приездом, — чуть ли не шепотом отозвалась Морин. — Вы ж ее дом купили. Вы как раз и купили дом Ребекки Фишер.

Выйдя из магазина, я почти потеряла ориентацию в пространстве, с трудом понимала, где нахожусь, никого и ничего не замечала. Леденящий шок медленно отступал, в голове царил форменный кавардак, все мысли — только о том, что я узнала от Морин.

Вспомнился невольно подслушанный разговор девочки Джулии и ее дружка о том же самом человеке, я тогда проявила к их словам лишь поверхностный интерес. А новые сведения настолько ошеломляли, что голова кружилась. Словно я заглянула в видоискатель камеры, и она в долю секунды приблизила объект на сотни футов — от общей панорамы деревни с высоты птичьего полета до крупного плана дома № 4 на Плаумэн-лейн. Я чувствовала себя беззащитной: стена расстояния и времени рухнула. Ведь Ребекка Фишер жила здесь, совсем недавно. В нашем доме.

В моем воображении возникла кипа вырезок из старых газет — пожелтевшие страницы, на которых почти ничего нельзя разобрать. Но ужас заявлял о себе крупными, недвусмысленными словами — УБИЙСТВО, ЗЛОДЕЯНИЕ, ЧУДОВИЩЕ, — во всеуслышание кричал о том, что мое сознание отказывалось воспринимать. Та самая рука, что орудовала ножом более тридцати лет назад, открывала посудный шкаф в нашей кухне. Поворачивала краны в нашей ванной. Доставала платья из шифоньера, где сейчас висят наши с Карлом вещи. А женщина, чья рука держала смертоносный нож, вспоминала свое прошлое, вновь и вновь прокручивая в памяти события тридцатилетней давности…

От мысли, что мы встречались с ней, я вновь впала в состояние шока. В марте месяце она самапоказывала нам дом. На вид лет под пятьдесят, назвалась мисс Хьюз.

В уверенности, что эти факты никогда мне не понадобятся, я будто бы вышвырнула их в мусорную корзину для ненужных воспоминаний, а теперь поймала себя на том, что усиленно стараюсь выудить их оттуда, сожалея, что не сберегла. Я пыталась припомнить облик женщины, речь которой казалась торопливой и нервозной, а каждое слово и каждые жест соответствовали тому, что ранее сообщил нам агент по недвижимости, — ей, мол, необходимо как можно быстрее продать дом, поэтому она согласна сделать значительную уступку в цене. В памяти всплыло ее лицо, невыразительное, расплывчатое, и я мысленно совместила его с другим лицом, на зернистом черно-белом газетном снимке, — то лицо было безмятежным, ангельским, печально известным всей стране.

Прошедшие тридцать три года ее не украсили: светлые тонкие волосы поредели, глаза с мелкой сеткой красных прожилок потухли, когда-то изящная фигурка стала тощей и костлявой. Но это была Ребекка Фишер — никаких сомнений.

Как только в поле зрения возник наш белый дом, мое внимание сосредоточилось только на нем, и все мысли были только о нем. Этот старый дом, все комнаты с низкими потолками были пропитаны затхлым духом истории, жизней и событий, связанных с ним в течение долгого времени. С холодной, крепнущей в моем сознании уверенностью я четко поняла еще кое-что: убийца выросла и поселилась здесь, а потом бежала в страхе за свою жизнь.

Входная дверь медленно, со скрипом закрылась за мной. Прихожая показалась еще холоднее, чем обычно, и, как всегда, полна теней — еще более зловещих, напомнивших о той, которая тоже их видела, которая входила сюда, как только что вошла я, и которая, возможно…

Хватит!Одернув себя, я пошла на кухню ставить чайник. Но мысли упорно возвращались к той трагедии, о которой я когда-то читала, не предполагая, что она хоть как-то затронет мою жизнь. Я помнила, что девочка, которую Ребекка Фишер зверски убила, была ее лучшей подругой. Как же ее звали, ту девочку? Эмма? Элейн? Что-то вроде этого. Сейчас мне казалось совершенно непростительным, что я почти не обратила внимания на то событие; тогда это была всего лишь статья о давнем преступлении, которую напечатали, дабы заполнить брешь в дневных новостях, — телевизионщики в подобных ситуациях крутят старые комедийные сериалы. Возможно, что-то помешало мне дочитать публикацию до конца. Например, телефонный звонок прервал чтение на середине, я отложила газету, а поговорив по телефону, напрочь забыла о ее существовании.