Жанр: фантастика, боевик, социальное, политическое и экономическое моделирование. В качестве подложки развития событий взяты 30-е - 50-е годы XX века (то есть, можно классифицировать как "альтернативную историю"). Есть "попаданец".
Начал писать 16.11.2013. Том завершен 11.02.2014.
Пролог
25 декабря 1993 года. Российская Федерация. Московская область. Дача Николая Васильевича Агаркова.
Сильно потертый жизнью старик сидел на небольшом диване и вдумчиво, не спеша пил водку. Ему уже некуда было спешить. Жизнь прошла. Мечта растоптана. А планета так и не перевернулась, флегматично вращаясь вокруг своей оси. Все шло своим чередом, абсолютно наплевав на переживания и чаяния одного, пусть и заслуженного человека.
Почти полвека его жизнь напоминала бег внутри гигантского, бешено вращающегося колеса. Сначала, едва минуло полуголодное деревенское детство – рабфак, военное училище, академия. Потом – Война. Она длилась, казалось, вечно, даже после того, как стихли последние залпы в Берлине. Она вошла в его плоть и кровь как судьба, всегда была рядом: таилась как вор за ближайшей подворотней, дышала в затылок на соседней беговой дорожке, смотрела в глаза, как соперник на ринге. И нужно было не дать ей прокрасться в дом, опередить – на волосок, на полшага, на шаг и, ни в коем случае не дрогнуть самому. Человек задыхался от непосильного темпа, сердце колотилось, казалось, у самого горла, пот заливал глаза, но был счастлив: у него было большое дело и великая страна, ради которых можно отдать всё.
Сначала у него отобрали дело. И не в честном поединке – в грязных подковёрных играх. Он стерпел, ведь оставалась страна, которая продолжала идти вперёд.
Приучал себя к новому режиму: днём полоть грядки или убирать снег с дорожек, вечером писать мемуары и наблюдать за жизнью страны хотя бы с обочины – через экран телевизора и газетные строчки. Но едва лишь сумел приспособиться к размеренной жизни пенсионера, получил новый удар – у него украли страну. Так же подло, из-за угла. Жизнь потеряла остатки смысла, но человек продолжал упорно бороться с судьбой. И зубами цеплялся за последний рубеж обороны – память о былом величии и призрачную надежду донести её поколений внуков и правнуков. Но те, кто украл великую страну, продолжали методично убивать и надежду. Его воспоминания оставались лежать мёртвым грузом в полке книжного стола, а с газетных строчек и экранов сочилась, нет – хлестала мутная вонючая жижа лжи.
На видавшем виды журнальном столике лежало несколько публикаций, поливающих грязью всех деятелей Советского Союза "старой" школы. Особенно доставалось Сталину и Берии, как символам ушедшей эпохи. Тошнотворные, ужасающие материалы.
Они были лишенные всякой логики и хотя бы какой-нибудь достоверности. Но из-за того, что все было написано очень эмоционально и пафосно, с чрезвычайным нагнетанием красок и отсутствием какой-либо альтернативы этому потоку лжи, то, оказалось, сложно устоять перед напором талантливого оратора. И если бы Николай Васильевич не был живым очевидцем тех событий, то мог бы и поверить. Однако теперь эффект получился обратный – старый маршал не на шутку разозлился, покрывшись красными пятнами. Добила же Агаркова, бравурно написанная статья о гениальном полководце Михаиле Николаевиче Тухачевском, "несправедливо" казненном сталинскими "людоедами". Этого он уже выдерживать не мог, а потому пошел на улицу – погулять и проветриться, а заодно спустить поднакопившийся за утро пар.
Во входную дверь энергично постучали.
– Эй, Василич! Ты дома? Гостей принимаешь? – раздался с крыльца знакомый голос.
Николаю Васильевичу пришлось, брезгливо бросив на стол разозлившие его публикации, вставать и идти открывать дверь гостю.
– Иду!
– Как здоровье, Василич? – Уже войдя в дом, спросил Иван Петрович Иванов – старый знакомый и сосед Николая Васильевича. Такой же старик, как и он сам, прошедший через огни и воды и выброшенный на обочину уже во времена "торжества истинной демократии". В прежние времена и он носил мундир с лампасами и "беспросветными" погонами, теперь – тоже влачил жизнь всеми забытого отставника.
– Какое здоровье в наши годы, Петрович? – Улыбнувшись, ответил Агарков. – Не желаешь? – Кивнул он на початую бутылку.
– Даже не знаю, – помялся старый знакомый, – тяжко как-то. Вон как от погоды выворачивает, потепление. Совершенно весь расклеился.
– Да я что-то тоже, – грустно сказал Николай Васильевич, – но на душе очень погано, вот и решил немного подлечиться.
– Так ты после вчерашнего? – Сочувственно произнес Петрович.
– Как ни странно, нет.
– Тогда от чего? Что случилось?
– Умирать мне пора Петрович, вот и грущу.
– Как так? – Удивился старый приятель. – Ты ли это?
– Я… представь, каково мне на старости лет вот такую мерзость читать, – кивнул он на стол, где беспорядочно валялись журнальчики.
– А… – затянул, ухмыльнувшийся Петрович, – так ты об этом. А я уж грешным делом подумал, что наш бравый маршал смерти испугался.
– Смерти? – Николай Васильевич улыбнулся. – Если бы только можно с ней договориться, чтобы всю эту мерзость исправить. Если бы только можно… – покачал он головой. – Кто же знал?
– Василич, что с тобой? Неужели эти каракули мерзопакостные тебя так расстроили?
– Взволнованно спросил Петрович.
– Нет, что ты. Это так… мусор, – сказал Николай Васильевич и поиграл желваками.
– Мне больно и тошно сейчас жить. Понимаешь?
– Все переживаешь из-за Советского Союза? Не перегорел? – Спокойно и внимательно спросил, резко подобравшийся Петрович, превратившийся в несколько мгновений из старика в старого солдата с цепким и тяжелым взглядом.
– И никогда не перегорю, – ответил мгновенно протрезвевший и ставший таким же старым солдатом Николай Васильевич. – Я никогда этого не прощу ни себе, ни им…